— Хозяин, я бы с радостью, но губернатор Стромберг захватил ваш дворец! Увидел, что вы лезете на башню, и прислал сюда солдат. Они хотят арестовать вас за незаконное проникновение в Верхний город.
Эрик застонал:
— Лучше сдаться русским, чем попасть в лапы Стромберга!
— Ну, ему придётся постараться, чтобы нас заполучить, — хихикнула кухарка.
— Выражайся яснее! — прикрикнул на неё Юхан.
— Когда солдаты вломились во дворец, мы с отцом успели запереться в башне. Это же неприступная крепость, ваша милость! Ещё со времён тевтонцев тут отсиживались ополченцы.
— Кто успел спрятаться кроме тебя и Ганса?
— Поварёнок мой и всё.
Эрик встал, с трудом разогнув спину.
— Получается, нас семеро: ты с отцом и поварёнком, маэстро Мазини с синьором Форти, и мы с Юханом. И где ты нас устроишь? На своей копчёной кухне?
Марта нахмурилась. Очевидно, ей не хотелось, чтобы хозяин вникал в её кухонные секреты.
— В караулке на башне сейчас хорошо. Там и камин есть, и мебель кое-какая, и бомбы не долетают. Птички опять же поют.
— Я оценил твою смекалку, Марта! — Барон хлопнул её по плечу: — Приготовь наверху комнату для меня и синьора Форти. Синьора Мазини размести в самом лучшем углу кухни. А тебе с Гансом, Юханом и поварёнком придётся жить в кладовке, пока…
Все смотрели на барона в ожидании.
— Пока русские нас не спасут, — мрачно заключил Эрик.
Когда небо от края до края заволокло тучами, а духота накрыла город липким одеялом, Эрик спустился на кухню. У камина, где подогревался медный чан с водой, стояла купальная кадушка, устланная простынёй. Её мокрые концы свисали так низко, что наделали луж на каменном полу. Пахло душистым венецианским мылом. Маттео, чьи щёки пылали от жара и горячей воды, лежал в кадушке, откинув голову на бортик, а Марта расчёсывала его мокрые волосы.
— Марта, оставь нас.
Маттео открыл глаза и сел, подтянув колени к груди. Несколько свечей скупо освещали низкое закопчённое помещение, навечно пропахшее дымом и жареным мясом. Эрик сбросил башмаки и снял грязные бриджи. Отвернувшись, через голову стянул пропотевшую рубашку. Маттео заметил бурые пятна на подоле.
— Ваша рубашка… — сказал он осипшим голосом. — Это кровь?
— Где? — Эрик расправил ткань, а потом скомкал и швырнул на пол. — Ерунда.
Он прошлёпал по мыльным лужам и переступил через борт кадушки. Сел в воду напротив Маттео и осторожно вытянул ноги. Они смотрели друг на друга так, словно боялись спугнуть момент близости. Маттео подался вперёд и мягко спросил:
— Что с вами сделал граф Стромберг?
— О чём вы?
— Когда вы сказали, что не любите меня, я решил уехать из Калина… — его голос дрогнул, но Маттео справился: — Стромберг приходил ко мне. Я не хотел ему ничего рассказывать, но он и так всё знал.
Эрик промолчал, его тошнило от самого себя. Дурнота, накатившая на него, когда он ударился носом о белого единорога, не отступала, а лишь усиливалась. Нос, к счастью, не сломался, но сломалось что-то другое. Он плеснул в лицо тёплой водой и растёр руками.
Маттео продолжил:
— Я думал, он будет презирать меня, но он проявил сострадание. Рассказал, что каждый день борется с вожделением, которое вы нарочно в нём разжигаете. Он сказал: «Тот адский огонь, в котором я сгораю заживо, только лизнул ваши пятки. Он вас не любит, и в этом ваше спасение. Не уезжайте, не лишайте меня последней радости!». Я пожалел его и остался в городе.
Так вот о чём разговаривали святоша и падший кастрат. Эрик вспомнил, как нелепо ревновал Маттео к графу.
— Пожалел барашек волка.
— Волка с истерзанной душой. Он домогался вас?
— Нет.
— Когда вы попросили привилегию, он что-то потребовал взамен? Он вас… изнасиловал?
Эрик не собирался обсуждать эту тему с юношей, в чьих глазах ему меньше всего хотелось выглядеть жертвой.
— Мы оба живы — это главное, — сказал он. — Но чтобы вы не придумывали себе всяких ужасов, я отвечу: благочестивый Стромберг меня и пальцем не тронул. Вопрос закрыт.
Он потянулся к мылу, лежавшему у локтя Маттео, и начал остервенело намыливать голову, разбрызгивая пену во все стороны. В том, что его изнасиловал паж, он не признался бы под страхом смертной казни. Он поверить не мог, что добровольно на это согласился, но отлично знал, что согласился бы снова. Столько раз, сколько понадобится, чтобы защитить Маттео.
— Вы позволите? — спросил Маттео и отобрал мыло.
Он несмело прошёлся ароматным бруском по шее и широким плечам. Несмотря на лихорадку, а, быть может, благодаря ей он чувствовал упоительную свободу. Словно во сне, где можно всё, а греха не существует.
Он понял, что подразумевал барон, когда сказал, что подлинная свобода приходит к тем, кому нечего больше терять. Они потеряли всё, кроме своих жизней. Маттео наслаждался, скользя по груди Эрика намыленными ладонями, и поражался силе ощущений. Пьянел от близости желанного мужчины. Он постигал своё возбуждение, как непреодолимую телесную потребность, и замирал от предвкушения.
