– Николас думает, что та тварь появилась, чтобы он подстраховался и вернул меня сюда. – Рита налила чай в чашку. Запахло липой и цитрусовыми. – Осталось только понять, зачем кому-то нужно, чтобы я жила в terra. Выпей, – женщина протянула ей чашку.
– Видимо, чтобы меня раздражать, – кисло улыбнулась Ника. Рита беззаботно пожала плечами. Без макияжа, высоких каблуков и привычной маски жеманства на лице, в расслабленном домашнем костюме – Ника не помнила, когда в последний раз видела ее такой, и этот вид матери ее смущал и заставлял нервничать.
– Вот это вот все к чему? – кивнула она на поднос.
– Я подумала, что тебе нужно успокоиться после случившегося.
– Да ну? – Ника села на кровати и презрительно уставилась на мать. – Ты-то уже успокоилась, да? Как-никак дочь умерла.
– А тебе что? – Рита говорила спокойно, будто речь шла о совершенно посторонних людях. – У меня одна дочь – и это ты.
– Все-таки ты дрянь.
– Только не надо винить меня, пожалуйста. Если хочешь, я соболезную твоей утрате, и все вот это вот, но не более. Господи, Ника, зачем ты тратишь энергию на какие-то морали, в которые сама не веришь?
Рита вздохнула. Она выглядела уставшей и даже расстроенной – наверное, как и положено матери, чей ребенок переживает не самые лучшие времена. Проглотив очередной бесполезный вопрос, Ника наконец взяла чашку с чаем и сделала символический глоток, а Рита вдруг улыбнулась ей.
– Ты такой напряженный, расслабься, – рыжеватая блондинка Мона игриво улыбнулась и принялась расстегивать пуговицы на его рубашке.
Алекс запрокинул голову и сделал несколько щедрых глотков из бутылки. Громкая музыка ритмично пульсировала в висках, комната плыла, голос девушки поглощали басы. Алекс неуклюже поставил бутылку на стол и потянул девушку на себя. Мона села сверху, стащила с него рубашку и бесцеремонно потянулась к ремню на джинсах, но Алекс схватил ее за подбородок и заставил взглянуть на себя. Пытался сфокусироваться, разглядеть черты лица, может, убедиться, что она некрасива, несексуальна или еще что, чтобы оправдать свое нежелание, но тщетно: ее лицо расплывалось так же, как и всё вокруг, а голод – жуткий голод, который последний час он пытался утопить в алкоголе, – бурлил внутри, раздирал горло – так, что сводило челюсти. Он инстинктивно провел языком по зубам и впился в ее губы.
Мона издала какой-то звук, и часть его хотела, чтобы это был стон удовольствия, но другая… Нет, другая часть жаждала иного. И Алекс снова поддался ей. Схватил девчонку за волосы и резко прильнул губами к ее шее. Ликовал. Требовал больше, больше, больше. Кусал за плечи, впивался когтями в кожу, вгрызался в губы, заглушая жалкие попытки Моны кричать. Он не помнил, когда перестал различать ее – только кровь, медленно стекавшую по обнаженным конечностям, дурманящую, свежую и такую желанную. В номере заглохли все звуки – осталась лишь пульсация в венах жертвы.
– П-пожалуйста…
Алекс приподнял голову и прищурился, снова пытаясь сфокусироваться на ее лице. Все было каким-то серым, размытым, и только пятнышко крови на ее губе горело ярко, притягивало взгляд, и он не удержался – наклонился, слизнул кровь. Зрение немного прояснилось, и Алекс наконец увидел глаза девушки: огромные, карие, зрачки пульсировали от страха. Точно от страха – он его чувствовал.
Алекс улыбнулся и ласково погладил ее по волосам и щеке. Увидел, как Мона сглотнула. Ее приоткрытые губы с размазанной вокруг яркой помадой слегка подрагивали.
– Не бойся.
Один рывок – и все закончилось. Закричать она не успела – только странно дернулась, выгнулась и обмякла. Алекс утер рот рукой и поднялся. Все стало четким, запах крови отделился от других запахов – сигарет, алкоголя, секса. Ему стало тепло, стук сердца пришел в норму. Алекс смотрел на тело девушки: мертвые глаза широко распахнуты и обращены к потолку, рот открыт, рубашка расстегнута, под ней – атласный лиф, белый, в пятнах крови, юбка задрана до пояса, на внутренней стороне бедер – длинные раны. Алекс моргнул и взглянул на свои руки: обычные, без когтей.
А потом в сознание снова ворвался тяжелый бит из колонок магнитофона, и Алекс отскочил к стене. Грудь резко вздымалась. Он всматривался в кровавое месиво на кровати и совершенно не понимал, что… Убийца. Снова это сделал…
Трясущейся рукой Алекс схватил со стула свою куртку и вытер лицо.
– Никому не говори, – прошептал он мертвой девчонке. – Все будет хорошо. Ты поправишься.
Сожаление – слабое, едва ощутимое – беспомощно клевало бешеный адреналин в крови, но так и не смогло пробить брешь в пелене дурманящего счастья, которое принесло долгожданное насыщение.
Алекс надел рубашку и куртку, вытащил из кармана несколько бумажных купюр и кинул на пол, затем схватил наполовину опустошенную бутылку и вышел на улицу.
