Белое с кровью полностью

Нике показалось, что ее просьба прозвучала слишком нетерпеливо и навязчиво; и Домор даже сузил глаза, словно хотел убедиться, не сошла ли она с ума. И Ника уже подумала, что он откажет. Конечно, откажет, ведь это слишком личное. Слишком…

– Покажу, – тихо сказал он.

Сердце пропустило удар, и горло перехватило от волнения. Не глядя на него, Ника направилась к лестнице, надеясь, что идет не слишком быстро и не выглядит одержимой.

Может, надо было остаться внизу? А если бы кто-то из персонала зашел? Ну и что в этом такого? Ничего же непристойного…

Ника сжала щеки и тихо выдохнула – лишь бы Домор не услышал. Толкнула дверь в свою спальню и, сбросив куртку на кресло, повернулась к нему.

– Здесь?

– Так ты ничего не увидишь, символы же на коже, – прокашлявшись, сказал он и потер затылок. Его взгляд бегал из стороны в сторону.

Ника смущенно кивнула. Сама же просила. Ну что ты как маленькая? Было бы чего стесняться – кожа да кости. Пройдя к окну, она быстро сняла толстовку и осталась стоять перед напольным зеркалом в спортивном топе. Ключицы болезненно выпирали, и в тусклом свете ламп-бра красноватые шрамы на плечах мерзко выделялись. Кожа, да кости, да шрамы – в этом все и дело. Ника не любила показывать свои уродства другим, но не потому, что стеснялась, а просто избегала лишних вопросов, а сейчас впервые ей стало неловко за свой внешний вид. Обняв себя за плечи, она опустила глаза, лишь бы не встречаться взглядом с Домором.

– Будет так же, как в тот раз?

– Нет, не думаю. Я осторожно. Опусти руки.

Ника подчинилась. От его хриплого, неуверенного шепота ее затрясло. Волнение, предвкушение – что? Домор ее не касался, но Ника чувствовала жар от его ладоней, застывших в опасной близости от запястий. В отражении она следила за его пальцами, которые едва уловимо шевельнулись, обнажая магию, впечатанную в ее кожу. Он медленно вел ладонями вверх, к плечам, и в тех местах, которых едва касались его руки, Ника ощущала легкую немоту. Подушечки его пальцев светились, к ним тянулись блеклые золотые нити, прорезавшие ее кожу символами, подобными тем, что защищали землю вокруг поместья. Затаив дыхание, позабыв о смущении, Ника во все глаза рассматривала себя, а когда пальцы Домора застыли у ее щек, вздрогнула и, поймав в отражении его взгляд, поняла, что он удивлен не меньше: золото, питавшее защитные символы, вдруг вспыхнуло и окрасилось ярко-синим. Таким же синим, как ее глаза. И как пламя, которое Ника неоднократно видела в воспоминаниях Джей Фо.

– Это Харута, – прошептала она. – Это ее магия. Офигеть…

– Это твоя магия, – справившись с эмоциями, ответил Домор. Его руки были так близко от ее лица, что Ника едва удержалась, чтобы не прижаться к нему щекой.

– Ведьмы сказали, что это так не работает. Кровь ничего не значит, потому что магию нужно…

– Ведьмы не видели того, что вижу я. Она в тебе. Ты просто ее еще не нашла.

Ника пообещала себе обязательно подумать над его словами, но не сейчас – позже, гораздо позже, потому что в тот момент была впечатлена, поражена и чувствовала себя особенной – той самой особенной девчонкой, которой подвластны и туманы, и горы, и звезды, и все-все-все. И захваченная этими странными чувствами, не отдавая себе отчета, Ника потянулась к его руке, но Домор вдруг дернул пальцами – и магия исчезла, а в отражении осталась изуродованная, стесняющаяся себя девчонка, с глазами синими, как у ведьмы, но потухшими и не сулящими никакой силы.

Ника вздохнула.

– Тебе больно, – вдруг сказал Домор, кончиками пальцев касаясь ее спины.

– А, это… – Ника вновь обхватила себя руками – как будто, если съежится, все ее уродство исчезнет. – Нет, не больно. Они давно зажили и…

– Я не об этом, – Домор натянуто улыбнулся ей в отражении и отступил.

Уезжай. Ты только путаешь и тешишь тем, о чем я даже не мечтала.

Домор прошел к двери, но, взявшись за ручку, остановился. Ника перехватила его настойчивый взгляд в отражении.

– Ты очень красивая. Очень. Жаль, не видишь этого. – Он открыл дверь и, усмехнувшись, добавил: – Кстати, я в отпуске и выхожу на пробежку в пять тридцать. Не опаздывай.