Белое с кровью полностью

Ника не поняла, как случилось то, что случилось дальше. Вот она пляшет вместе со всеми, ноги гудят, бесконтрольно отбивая ритм – пятка-носок, пятка-носок, – а уже в следующий момент сидит на барной стойке. И его руки крепко держат ее: одна – за талию, прижимает сильно, и ее сердце колотится, рвется из груди, но ударяется о его и возвращается обратно; пальцы другой путаются в растрепанных волосах и тянут вниз – едва ощутимо и совсем не больно, – но Ника поддается и вскидывает голову. Мелькают светлые пряди, торчащие из-под шапки, и серые глаза, сделавшиеся почти черными; и в тумане, захватившем голову, тлеет мысль: «Вот сейчас. Сейчас он спросит разрешения, а я не знаю, что сказать». Но Домор не спрашивает, и, к ее облегчению, ей незачем отвечать.

И губы его, жадные, без прелюдий и осторожностей, впиваются в ее. Верхняя, нижняя – язык раздвигает границы, тянет из нее и жар, и холод, а взамен в горле щекочет – и в груди, и в паху, – ноги дрожат, и она прижимается к нему – ближе и ближе, хотя, казалось бы, куда ближе, если между ними не осталось даже воздуха, но ей плевать. Ее тело – как искра, и Ника боится, что, если он ее вдруг отпустит, она все равно воспламенится – только сгорит понапрасну. А где-то на краю сознания глупый, наученный опытом голос то шепчет, то кричит волчице: «Где же ты? Ну где?» Ждет, что в этом блаженстве вот-вот проснется чудовище, и ей снова придется сдерживать его и быть начеку. Но лишь бы успеть насытиться…

Ника целует его в ответ, впивается ногтями в плечи. Воздуха не хватает, и Домор на мгновение разрывает контакт, глубоко вдыхает и снова находит ее губы, а она все ждет тревожного звонка, ждет, когда кольнет волчья интуиция, но ничего не происходит: волчица спит, чудовище не пробуждается, потому что нет никакой опасности – только безумная страсть, разбуженная алкоголем и танцами, и желание довести все до конца без всяких «если сегодня повезет».

Но так не бывает.

Эта мысль отрезвила непрошено и так внезапно, что Ника не успела отмахнуться от нее – отпрянула от Домора, толкнула его в грудь не глядя и, схватив со стула куртку, выбежала из бара в холодную ночь, истерично глотая ртом воздух.

Домор окликнул ее, но Ника не обернулась – бежала к морю как к спасению. Отдышаться и понять. Слезы текли по щекам, она их раздраженно смахивала, а они текли снова, все сильнее и сильнее, и Ника рычала от злости и бессилия, пинала камни на ходу, спотыкалась, падала, отряхивала руки и снова бежала, пока ледяная вода не залилась в ботинки и не обожгла ноги. Она остановилась и, надсадно дыша, согнулась, уперев ладони в колени.

От кого ты бежишь, глупая? Чего же ты испугалась?

Море молчало – лишь черная вода лениво плескалась в ногах. Ника выпрямилась и медленно отошла назад, на берег. Губы горели, и она терла их ладонью, пока не стало больно. Зачем он так сделал? Зачем так целовал ее? Раньше похожее было только с Алексом: они спешили, изводили друг друга, лишали сил – лишь бы успеть насладиться, пока страсть не захватит настолько, что человеческий разум ослабнет и даст зверю свободу. А Домор? Ну что он сделал? Все, что между ними было, – это в первую очередь его долг, служба и приказ оклуса носиться с новоявленной принцессой, чтобы она не вляпалась в очередные неприятности. Но целовать-то зачем? Да еще и так?

Ника обняла себя за плечи и стиснула зубы. Она была сбита с толку и злилась. Так злилась! Но совершенно не понимала почему.

Он никогда не проявлял к ней никаких чувств, кроме тех, о которых она сама просила. А совсем скоро и просить будет некого, он же женится и уедет. Тогда зачем он так? Ну зачем?

Ника нетерпеливо вытерла нос ладонью. Ответ плавал на поверхности, и ей ничего не стоило ухватиться за него и озвучить хотя бы мысленно, но стоило подумать об этом, как грудь сковал такой страх, что затошнило.

Она ненормальная, сломанная и испорченная, гнилая и душой, и телом и подобного не заслуживает. Такие, как Домор, не могут ни любить, ни желать ее, и выход один – быть с себе подобными. И она не имеет права забывать об этом. Не имеет права обманываться и снова рвать свое сердце. Да и нечего там рвать – одни лохмотья, и те на гниющих нитях держатся.

– Что я сделал не так?

Голос Домора раздался в отдалении, но Ника все равно вздрогнула, а потом замотала головой. Ей жизни не хватит, чтобы объяснить ему. Пальцы на ногах онемели от холода, она переступила с ноги на ногу, и вода в ботинках хлюпнула. Ника сосредоточилась на этом холоде, надеясь, что вскоре онемеет не только тело, но и мысли.

– Ника? – в его голосе – мольба и осторожность.

– Ты ведь женишься скоро, – прохрипела она и закашлялась.

Он усмехнулся или вздохнул – она не поняла.

– Я бы сюда не приехал, если бы был помолвлен. Не думай обо мне скверно.