Белое солнце дознавателей полностью

– Мастер оставил, – голос Марта понизила и слова звучали глухо, как будто выдавленные через силу. – Припрячь. Спрячь так, что бы я не знала, и не помнила, и сама забудь – где, если искать будут. Хранила, пока могла. Ликас сказал – последнее средство. Если девочка передумает... – голос стал совсем низким, – али сторону поменять решит... отдать. И будь, что будет.

– Что там? – Сейла скривила губы и протянула пальцы неохотно, касаясь только тряпки, чтобы не задеть грани артефакта – на них не сработает, да, но трогать что-то от «грязных» чужаков не хотелось.

Марта пожала широкими и пухлыми плечами.

– Сказано было – то, что не должно всплыть рано. «Светляк» оставил девочке напоследок, когда его из поместья турнули...

– С-с-с-светлые... – Сейла прошипела это так, что лекарка поежилась и отступила на шаг. – Отдадим сейчас...

– Слово дала, – крупная смуглая ладонь ловко прихлопнула пирамидку сверху. – В круге, на Источнике – последнее средство! И ты – слово дашь!

Старуха недовольно поджала губы, но – кивнула, помедлив. Слишком решительно горели глаза лекарки, слишком сильно она сжала ладонь, отказываясь отдавать артефакт и... слово-в-круге, если дано – не обойти так просто.

– Собирайся. Спрячу, – Сейла дернула платок с пирамидкой к себе, и сунула поглубже во внутренний карман. – Они выезжают верхом из поместья каждое утро, как только заря вспыхнет над пустыней, и следуют каждый раз одной и той же дорогой...

Сны сегодня были паршивыми. Черно-белыми, как зимы на верхних плато в горах, где снежные шапки чередуются с чернеющими остовами гнилых, вымерзших до полупрозрачного ледяного стекла деревьев.

Черно-белое покрывало из снега и льда. И большая крупная кошка, которая кружила вокруг меня и, казалось куда-то звала-звала-звала следом. Черно-белая. Горная. Крупный самец. Серебристый мех отливал на солнце перламутром, яркие черные пятнышки, разбросанные по бокам, и круглые пушистые чуткие уши – так и манили потрогать. Великолепный образец. В жизни я бы плела и кидала плетения быстрее, чем могла бы сообразить, но сны – такие сны. Казалось, кошка пятнала следы кругами и возвращалась, проверяя следую ли я за ней.

И так – всю ночь. Всю псакову ночь.

Я боролась с ветром, снегом, шла, проваливаясь, наступая по следам отпечатков больших широких лап на хрупком свежем насте, стараясь не потерять из виду кончик пушистого хвоста в сумерках.

Паршивая ночь.

Я поежилась, вспоминая холод. Менталистов учат контролировать, делать сновидения управляемыми, учат добывать и расшифровывать информацию, читать символы, искать связи. Таджо сказал бы, что у меня очень низкий уровень ментального контроля – даже выплести купол тепла я не догадалась за всю ночь.

Паршивый сон.

Я покрутила головой, слыша, как хрустит шея. Исси не пришел. Когда за окном уже занялась утренняя заря, я очнулась, как от толчка – в той же самой неудобной позе – затекли плечи, и спать в одежде – удовольствие сомнительное.

Псаков Дан. Что стоило найти способ предупредить, что сегодняшней ночью он так занят, что не придет?

Копыта дробно цокали по мостовой, я была сонной, но даже это не помешало мне заметить изменения маршрута – сегодня Кантор выбрал другой путь для утренней прогулки.

И леди Тир – не спалось. Артефактами на приворот и привязки меня проверили с самого утра – я зевала, но послушно вытянула вперед руку и дождалась, пока сработает определитель – чисто.

Сегодня мы ехали новой дорогой, и я крутила головой, сопоставляя воспоминания и то, как на самом деле сейчас выглядит Белый город.

Город, расчерченный твердой рукой мастеров–архитекторов на ровные концентрические круги – точно как в Керне. Главные улицы – круг в круге, сужающиеся к центральной части, и узкие улочки-лучи, пересекающиеся в одной точке – у нас это Центральная площадь, и Ратуша, где расположен круг самых дорогих лавок.

Хали-бад был построен по точно таким же принципам – окружная, первая кольцевая, опоясывающая город вкруг, и соединяющая его с пригородом, вторая кольцевая – и далее круги сходились до тех пор, пока не пересекались – в отличие от Керна, в центре Хали-бада был установлена стела – павшим, в память о катаклизме произошедшем более трехсот зим назад.

«Память о глупости» – так говорил дядя, когда иногда обсуждал южные вопросы с Луцием. «Чем больше ошибки, тем выше ставят стелу. Чтобы помнили».

Кони всхрапнули – справа, над крышами трехъярусных пагод, возвышался шпиль памяти халибадской «глупости», на котором реяли штандарты Империи, Предела и города – именно в таком порядке. Чем ближе к небу – тем ближе к Богу. Знак Фениксов, вытканный алым на белом полотнище, как символ свободы и защиты, казался насмешкой– на фоне голубой дали.