Житель Москвы читатель С. пошел еще дальше: он уж и советов не дает. Он в своем письме прямо пригвождает редакцию к позорному столбу: «За такую агитацию бесстыдства, безразличия и разврата вам не простят не только те из современного поколения, которые не пойдут за вами, но и те, которые попадают на эту омерзительную удочку». А кроме того, редакция, оказывается, призывает еще и к разрушению семьи. Дело в том, что подобные картины «вызывают единовременную животную страсть», что для некоторых куда привлекательнее, «чем единая семейная жизнь».
Какие уж тут советы людям, сознательно толкающим молодежь на путь разврата! Этим людям советов не дают, с ними поступают иначе. И читатель С. в заключение пишет: «Позор!!! За такие вещи милиция штрафует».
Читательница К. (из Латвии) вообще не считает нужным тратить лишние слова. Письмо ее предельно лаконично. С сотрудниками редакции, такое на страницах журнала допустивших, разговор короткий: «Их следует отдать под суд за аморальное разложение молодежи».
У каждого, разумеется, могут быть свои взгляды на изобразительное искусство. Излагая в письмах эти взгляды, необходимо, однако, их как-то обосновывать. Если же пишущий этого не умеет, а высказаться охота, то горячо рекомендуется добавлять: «мне кажется…», «на мой взгляд…», «мне не нравится, но, быть может, я ошибаюсь…»
Авторы цитированных здесь писем ничего не обосновывают, что не удивительно ввиду их малой осведомленности в затронутом вопросе. Но пишут тем не менее очень категорично. Почему бы это? А потому, я полагаю, что авторы писем совершенно убеждены в правильности тех требований, которые они предъявляют к искусству.
Что же это за требования?
Угрожавший милицией читатель С. настаивает на том, чтобы редакция «Юности» заменила на своих страницах «опстракционную илюстрацию настоящими художественными картинами». Выражено это требование странно, но по существу возразить против него нечего. Однако необходимо, чтобы человек, выступающий против абстракционизма, хотя бы знал, как это слово пишется. И не будет, пожалуй, чрезмерным ожидать, чтобы протестующий понимал значение употребляемого им слова. Поскольку «опстракционной илюстрацией» названа картина «Солнце, воздух и вода», есть все основания полагать, что читатель С. нетвердо знает, о чем говорит. Твердо он знает лишь одно: абстракционизм — слово ругательное. Усвоив это, читатель С. оперирует данным словом легко и свободно, обзывая «абстракционизмом» все, что ему лично, читателю С., непонятно и не нравится. Так он понял это слово.
Читательница Н. и ряд других читателей требуют от произведения искусства «воспитания», сурово спрашивая редакцию: «Какое воспитание в данной картине?» Требование сформулировано несколько прямолинейно и, я бы сказала, вульгарно, но по существу возразить тут опять-таки нечего. В самом деле: «чистого» искусства не бывает. Произведение искусства непременно влияет на зрителя, а надо, чтобы влияние это было облагораживающим. Вполне, значит, разумное требование.
Однако что именно понимают под «воспитанием» читательница Н. и другие авторы писем? Что имеют в виду, говоря о влиянии картины на зрителя?
Имеют они в виду вот что: стоит человеку увидеть картину, на которой изображена стройка, как он тут же побежит строить. А увидит он, скажем, натюрморт Кончаловского «Зеленая рюмка», как тут же побежит выпивать. Показывать такому зрителю картину, изображающую голых, конечно, совершенно невозможно. Читательнице Н. хорошо известно, к каким последствиям это приведет: «Значит, можно молодежи выходить в лес, на пляж, раздеваться наголо (?!) и вести себя совершенно свободно, да?»
Действие, оказываемое картиной на зрителя, мгновенно и осязаемо — вот как понимают влияние искусства наши корреспонденты! А кроме того, они убеждены, что воспитывать может лишь тема сама по себе. Поэтому-то и не следует рисовать голых или там рюмки, а следует рисовать что-то возвышенное и полезное…
Но как же в таком случае быть с рассказом Глеба Успенского «Выпрямила»? Речь там идет о молодом русском учителе, попавшем в Париж. Как и многие мыслящие юноши тех лет, учитель мучился бесправием и униженностью своего народа и собственной униженностью мучился. За утешением ходил в Лувр смотреть на Венеру Милосскую. Созерцание великого произведения искусства «выпрямляло» молодого учителя, давало ему заряд бодрости, веры в человека, веры в будущее… Вот какое облагораживающее влияние оказывала почти обнаженная Венера Милосская!
Авторы здесь цитированных писем этого рассказа не читали. Музеев и картинных галерей, как мы убедились, не посещали. О том, что дело не в теме, а в отношении художника к теме, не слыхивали. И вообще от вопросов изобразительного искусства далеки чрезвычайно. А вот какие требования надлежит предъявлять к искусству — это почему-то знают. Откуда же?