Но вернемся к Кате. И переводчиков путных в Англии нет! Катин отец встречается с «белобрысым юношей», который перевел Блока. «Вы перевели «Двенадцать»? — отец настороженно смотрел на переводчика. — Но это же «невероятно трудно!.. Как вы перевели, ну, скажем, такое… — Юноша смущался, что-то бормотал, чего Катюша не могла расслышать».
Ответить, значит, ничего толком не мог — смущался, бормотал… Еще бы! Куда англичанину Блока понять!
«Наш какой-нибудь аристократишка поедет к ним и живо по-ихнему брехать научится, а они… черт их знает!»
Но это опять не Катя. Это слова помещика Грябова из рассказа «Дочь Альбиона». Нет, не случайно вспоминаются чеховские герои! Уже первые Катины восприятия иностранцев, встреченных в зале Копенгагенского аэродрома, что-то смутно напоминали читателю, но он не мог вспомнить — что. Теперь вспомнил… Чужеземцы на аэродроме были все «подтянутые, принаряженные», но манерны. «Малость подыгрывали». «Выпендривались». У наших-то вид не тот. На папе, к примеру, немодные ботинки, но зато «какое у него хорошее лицо — доброе, умное». Пожилой критик «весь какой-то немного помятый. И, видно, побриться утром не успел. Но какой же он славный человек — душевный, компанейский!».
Не это ли самое говорил Камышев? «Согласен, французы все ученые, манерные… это верно… француз никогда не позволит себе невежества: вовремя даме стул подаст, раков не станет есть вилкой, не плюнет на пол, но… нет того духу! Духу того в нем нет!»
Мысль изобразить столкновение юного существа, продукта нашей жизни, с чуждым миром показалась автору интересной, а возможностей написать на эту тему художественное произведение не было. Если Катя об Англии все знала заранее и не смогла ничего интересного для себя узнать о ней, то вряд ли стоило ей туда ездить. Тем более что неприятие капиталистического образа жизни она так легко спутала с неуважением к чужой культуре, обычаям, людям… Автору бы вовремя отказаться от своего намерения, памятуя, что поспешность и легковесность лишь дискредитируют тему, но автор пошел напролом…
Видимо, для придания своему произведению «художественности» автор злоупотребляет такими словами и выражениями, как «милая лукавинка», «раздумчивая грустинка», «прекрасное», которое «омывает» «суетную человеческую душу», «свет бессмертной поэзии», «холодные глаза», которые «чуть потеплели», Катя «выпорхнула из подъезда отеля», и многое другое в этом роде. Но «грустинки» не помогают. Читатель все равно не верит, что перед ним художественное произведение.
И в Катю читатель не верит.
Это, видимо, помещика Грябова загримировали под юную девушку, обрядили в платье-джерси и пустили порхать по Англии. Современная Катя, да еще «стопроцентный продукт нашей жизни», как для отвода читательских глаз рекомендует свою героиню автор, так думать, чувствовать и вести себя вряд ли могла…
Некая Маня, героиня нашумевшего романа дореволюционной писательницы А. Вербицкой «Ключи счастья», восклицает: «О, мое тело прекрасно! Я это знаю… Как часто я изучала его линии перед зеркалом!»
Прошли годы. Но склонность героинь изучать линии своего тела тем же способом уцелела до наших дней. И в современных романах мы читаем:
«Она повернула голову и увидела себя в большом зеркале, вделанном в шкаф. Обнаженные руки прижаты к груди… У нее красивые руки — тонкие у кисти, льющаяся от плеча упругая линия».
Она «мельком взглянула в зеркало и не узнала себя: так блестели светлые глаза на смугловатом лице, так легко лежали задумчивые брови. «Красивая! Как хорошо, что я такая!»
«Варя провела ладонями по бокам, изогнувшись, посмотрела на себя со спины: тоненькая, в черном, рукава на четверть выше запястья, крохотные часики на узкой браслетке».
«В раскрытой внутренней раме окна Елена увидела свое отражение. Она провела руками по волосам, поправила воротничок белой кофточки. Она сегодня была в новом синем костюме, делавшем ее тоненькой, похожей на девушку».
Сходство двух последних цитат говорит, видимо, о стремлении современных авторов создать свои традиции для описания героини перед зеркалом.
Упомянутой Мане (и о Мане) восхищенные окружающие говорят: «Очаровательное дитя!», «Очаровательная маленькая женщина», «Если б я был художником, я бы написал с нее картину, полную движения!»
Эти дореволюционные комплименты мелькают и в современных романах: «Какой у вас прелестный нос! С таким носом я бы завоевала мир!», «Если бы я была художником, я бы написала с вас Ниобею…»
Нездешняя красота героини производит сильное впечатление на окружающих:
«Когда она вошла во Дворец культуры, ей стало неловко: разговоры затихали при ее приближении, и головы поворачивались ей вслед. Она шла, почти испуганная могуществом своей красоты».
«Когда она лежала однажды в больнице… вошла дежурная сестра и, увидев ее руки, вытянутые поверх одеяла, точно обо что-то запнувшись, остановилась. «Что такое? — растерянно спросила себя вслух сестра и торопливо себе ответила: — Да… руки очень красивые».