У г л у б л е н и е с п е ц и ф и к и ж а н р а. В романе «Ключи счастья» Маня восклицает: «О, Марк… Говори мне о Египте, о халдеях, о Востоке… Давайте читать каждый вечер!» И герои на девятнадцати страницах беседуют об искусстве.
Этот прием жанра сильно развит в современном романе. Тут дано сто двенадцать страниц философской дискуссии. Этого г-жа Вербицкая не могла. Девятнадцать страниц был ее потолок. На двадцатой читаем: «Каждый день они в музее, а вечерами читают «Историю искусств»… Маня безумно увлечена». Заметна авторская скороговорка. Видно нетерпение автора скорее вернуть героев к их основным занятиям. И действительно, уже через две страницы: «Я крадусь к нему каждую ночь…» А современный автор стойко выдерживает свои сто двенадцать страниц. И еще десять не дает возлюбленным свидеться.
В романе «Ключи счастья» лекцию об искусстве читает некий Марк, он же барон Штейнбах. Место действия — палаццо барона с фресками и мозаикой. Слушатели — Маня и друг дома фрау Кеслер.
В современном романе лекцию на философские темы читает некий Николай Максимович, он же профессор Прокофьев. Место действия — кабинет профессора с ватиканскими креслами и тяжелыми портьерами. Слушатели — Елена и друг дома Фоменко.
Ситуации схожи. И в обоих случаях соблюдено требование жанра: лекции имеют к сюжету самое отдаленное отношение. Но взгляните, какая разница в авторском мастерстве! Вербицкая впихивает все сведения, преподносимые читателю, в уста одного персонажа, который и несет всю нагрузку по цитированию. Цитаты кое-как утеплены репликами слушателей: «Ах, Марк! Говори скорей, как интересно!»; «Боже мой!» — срывается у Мани…»; «Савонарола?» — вскрикивает Маня…»; «Рим!» — мечтательно шепчет Маня»; «Как страшно! — говорит фрау Кеслер, бросая вязанье».
Форма «вопрос — ответ» применена всего раз, и как беспомощно! «Кто водит Данта в подземном мире?» — «Вергилий», — шепчет Маня». А в современном романе все разыграно как по нотам. «Открытием квантовой теории Планк сбил замок со многих тайн мироздания», — произносит профессор, и тут же вступает Фоменко: «Планк это открыл. Припоминаю… Есть об этом в «Материализме и эмпириокритицизме».
Или: «А ты вычитай-ка, вычитай. Я позабыл, как там эта «принципиальная координация» растолкована», — требовательно сказал Фоменко». Профессор тут же «вычитывает».
Умело разработана форма «вопрос — ответ». Бойко вычитывающий профессор вдруг перебивает себя, обращаясь к Елене: «Помните? Это в статье «К вопросу о диалектике». — «Помню, конечно», — окутанная грустью от громадности этих мыслей, ответила Елена».
Окутать грустью Маню Вербицкая и не догадалась! Топорная работа, где «бросать вязанье» — это предел авторской выдумки!
О т н о с и т е л ь н о и д е и. Скромным авторам «Трех любовниц кассира» не приходило в голову, что в произведении непременно нужна идея. Г-же Вербицкой это в голову пришло. Одного из Маниных возлюбленных она назвала «революционером», другого — «социал-демократом» и еще ввела в роман «рабочего». Маня обнимается с «революционером», падает в бездну с «социал-демократом» и туда же пытается увлечь «рабочего», приговаривая: «Бедный рабочий! Может быть, в жизни его нет красок и солнца? И он теперь будет мечтать обо мне».
Оказывается, деятельность Мани глубоко идейна. Это просто ее способ бороться за раскрепощение женщины, как время от времени разъясняют читателю упомянутые персонажи. Но беспомощность автора бросается в глаза: «Социал-демократом» поименован барон Штейнбах с его палаццо и миллионами, а так называемые «революционер» и «рабочий» изъясняются слогом Раулей и Гастонов: «Когда эта девушка рядом со мною, вся моя душа вибрирует…»: «У меня брызнули слезы. Кровь загорелась… Из груди рвались крики».
В наше время работают гораздо тщательней. Резонерами в современных произведениях разбираемого жанра выступают чаще всего пожилые, много повидавшие на своем веку женщины. Говорят они тем былинно-распевным — «ой ты, гой еси» — слогом, которым в произведениях этого жанра и должны они говорить. Например: «Такую женщину, душевную, умницу-разумницу, душеньку нашу, загубил!» Или (в другом романе): Видишь, я не могу… без этих вот бабонек-подружек».
В одном современном романе мы легко обнаружили традиционную идею жанра — раскрепощение женщины. Идея дана несколько в лоб. Работница обмоточного цеха Марья Петровна, которую окружающие любовно кличут «Марпет», так прямо и заявляет: «Нет, бабоньки, в наше время стыдно в рабыни записываться».
В другом романе мы не сразу обнаружили идею. Пришлось привлечь добавочные материалы в виде аннотации к данному произведению. Прочитав там, что интересующий нас роман «ставит острые вопросы советской морали и раскрывает духовный мир наших современников», мы вновь перелистали произведение. И нашли наконец место, где автор борется за мораль. Этим местом следует, видимо, считать беседу персонажа, названного «уборщицей Феней», с персонажем, поименованным «профессором Прокофьевым».