В какой-то краткий миг очереднего удара по лицу Леопольдо успел разглядеть сквозь красное марево перед глазами свой паспорт, тот самый, который пираты забрали у него еще в тот день, когда напали на "Италию".
Леопольдо повалился на землю, когда Ахмед оттолкнул его от себя. Упал и замер, надеясь на то, что боги смилостивятся, и его оставят в покое. Но тело Леопольдо находилось во власти не жестоких богов, а в руках Ахмеда, у которого на итальянца имелись собственные планы.
– I know. I know how to make the bastards pay[80], – прорычал сомалиец, вынул кинжал из ножен на поясе и приблизился к Леопольдо.
Леопольдо не видел Ахмеда, так как глаза его были закрыты, но, услышав шаги рядом, насторожился. Когда открыл глаза, увидел Ахмеда с кинжалом, сделал слабую попытку подняться на ноги, но тут же был отброшен назад ударом ноги сомалийца. Леопольдо растянулся на песке. Пыль, кровь и пот на лице смешались, образовав однородную темную массу, но сейчас это заботило Леопольдо меньше всего. Инстинкты заставляли его двигаться, сопротивляться смерти, даже если это сопротивление заведомо обречено на провал. Преодолевая боль в теле, он перевернулся на бок, собираясь снова подняться на ноги, но тут же почувствовал сильный толчок в спину. Не удержавшись, Леопольдо зарылся лицом в песок. Чье-то колено придавило его тело к земле, лишая способности двигаться. Кто-то откинул его правую руку в сторону. Ощутил холод лезвия кинжала у основания мизинца, холод где-то глубоко внутри. Попытался сжать ладонь в кулак, но тут же получил чем-то тяжелым, должно быть прикладом автомата по руке, немногим выше ладони. Рука вмиг онемела, обмякла, стала чужой.
– In šā'Allāh[81], – услышал Леопольдо голос Ахмеда, и в тот же миг острие лезвия полоснуло по пальцу.
Леопольдо взвыл, но автоматная очередь, внезапно изрешетившая небо, заглушила его дикий вопль. Колено, давившее на спину, исчезло. Оказалось, Ахмед, едва услышал стрельбу, вскочил на ноги и забегал глазами в поисках того, кто стрелял. Рядом стояли боевики, сжимавшие автоматы и также бегавшие испуганными взглядами по двору.
Леопольдо же первым делом прижал к себе правую руку, бросил взгляд на мизинец, заплакал от счастья, когда увидел, что кожа на пальце, хоть и разрезана, но кость не повреждена. Только потом, убедившись, что палец на месте, он принял сидячее положение, поднял голову и увидел Рахима с автоматом в руках. Рядом заметил его старших сыновей, также с автоматами. Рахим что-то говорил Ахмеду. Тот огрызался, показывал на хижину с дверью, но Рахим лишь разводил руками, возносил их к небу. В итоге, разозлившись, Ахмед сунул кинжал в ножны, подхватил автомат с земли и, сопровождаемый боевиками, направился к машине, водитель которой уже успел завести двигатель.
Едва машина, поднимая клубы пыли, покатила прочь, Леопольдо, изнывая от боли в теле и жажды, поднялся на ноги и тряхнул головой, прогоняя танцующие круги перед глазами. Он едва не упал, когда его повело в сторону, но рядом оказался Рахим, помог, поддержал, не дал упасть.
– Thank you[82], – прохрипел Леопольдо.
– Allāhu Akbar, – ответил Рахим и добавил. – Al-hamdu li-llāh[83].
Кроме слова "Аллах" Леопольдо больше ничего не понял из того, что сказал ему Рахим, и, тем не менее, это монотонное, спокойное бормотание сомалийца подействовало на Леопольдо как движение флейты в руках факира на кобру – уменьшило боль в теле, хаос в голове. Сопровождаемый Рахимом, Леопольдо вернулся в хижину, опустился на циновку. На краткий миг Рахим оставил его. Когда вернулся, перевязал ему палец, предварительно омыв его верблюжьей мочой. Принес Леопольдо молока, чтобы тот утолил жажду и оставил.
Леопольдо недолго после этого пробыл в сознании. Утолив жажду, он свернулся на боку в клубок, прижал правую руку к груди и забылся в тревожном сне.
К вечеру он проснулся. Тело, охваченное слабостью, ныло от боли, голова раскалывалась, порезанный палец жгло, будто кто насыпал соли на рану, дергался, словно в предсмертных судорогах. Леопольдо лежал на циновке и вслушивался в звуки, доносившиеся снаружи, с содроганием ожидая ворчания автомобильного двигателя. Где-то там слышались голоса, но они не несли беспокойства – были голосами детей и женщин. Блеяли козы, кричали верблюды, жужжали насекомые, и ветер шелестел песком – жизнь бежала своим чередом, и ничто не напоминало о тех событиях, которые все еще тревожили сознание Леопольдо, ничто, кроме воспоминаний, вестников прошлого, возмутителей спокойствия настоящего, бороздивших просторы его сознания кораблем-призраком. Его снова и снова бросало то в жар, то в холод, когда он вспоминал холодное, точно поцелуй смерти, дуло автомата у себя во рту, острие кинжала осой вонзившееся в его мизинец.
