Эти мысли привел с собой страх, страх за собственную жизнь. Короткое время они трепыхались где-то на границе сознания и подсознания, топтались точно провинившиеся дети, ожидая наказания, затем скользнули в сознание и захватили его внимание. Больше думать не мог ни о чем. Они пугали его едва ли не так же сильно, как понимание того, что то, что произошло в недавнем прошлом, может повториться снова, и тогда вряд ли ему удастся отделаться так просто, сравнительно просто. Он не хотел повторений, так как боль от побоев все еще была здесь, поэтому он снова и снова хватался за эти мысли как утопающий за соломинку, стараясь не обращать внимания на тот страх, который они вызывали.
Эти мысли. Он не может здесь больше оставаться. Он должен бежать. Сознание восставало, называло его безумцем. Это действительно было безумием, но не меньшим безумием было оставаться здесь. Сознание убеждало положиться на Рахима, говорило, тот не даст его в обиду, защитит, но страх убеждал в обратном: Рахим – пастух, а не боец, в отличие от Ахмеда. Да, сейчас Ахмед не стал накалять отношения с родственником, но кто даст гарантию, что он не изменит своего решения в будущем? Человек, ведомый по жизни жаждой денег, опасен, никогда не знаешь, что он предпримет в следующую минуту, чтобы добыть их.
Леопольдо не знал, в каком направлении стоит идти, чтобы обрести свободу, знал лишь, что надо идти, а куда, это не столь важно, когда жизнь в опасности. Его до безумия пугала голая, красная, точно обгоревшая кожа, а главное, безводная равнина, простиравшаяся вокруг от горизонта к горизонту. Но Ахмед пугал больше. И его кинжал. Даже больше, чем автомат. Возможно, из-за того, что он успел ощутить на себе острие кинжала, а вот пулю из автомата, к счастью, нет, но вероятность этого, как ни крути, была высокой.
Леопольдо вспомнил горы на горизонте. Каждый раз, когда он выходил из хижины, садился под акацией и рассматривал равнину, обязательно цеплялся взглядом за их далекие, подернутые бьющимся в припадке воздухом вершины. Если и уходить, то по направлению к горам, благо и расстояние казалось не таким уж и далеким. Возможно, день перехода. По крайней мере, так казалось Леопольдо, когда он вытаскивал воспоминания из памяти, лежа на циновке в полутьме хижины.
Леопольдо подумал о Сане, младшей дочери Рахима. Если он уйдет, Рахим не получит часть выкупа за него, и девочка умрет. Леопольдо был человеком, поэтому был способен испытывать человеческие чувства, например, жалость к девочке. Но… Но Леопольдо был человеком, и, как и для любого другого человека, своя рубашка для него была ближе к телу. Ему было жалко девочку, но еще больше ему было жалко самого себя – еще одной встречи с Ахмедом он может просто-напросто не пережить.
Леопольдо решил перед побегом день-другой отлежаться и восстановить силы. К тому же стоило подумать о том, чтобы взять с собой в дорогу хотя бы небольшой запас жидкости. Если ему удастся раздобыть молока верблюдицы, немного, чтобы хватило на день перехода, тогда ему, и правда, бояться нечего. В горах Леопольдо надеялся обнаружить реку. Где же ей быть, как не в горах. Когда-то он где-то вычитал, что многие реки берут начало именно в горах. Если даже он не найдет там никакой реки или хотя бы ручейка, то, конечно же, встретит одно из племен кочевников, и они подскажут ему, как добраться до моря. К тому же Леопольдо вспомнил, что селение, где его снимали на камеру, также находилось недалеко от гор. И именно там было море. Возможно, это те самые горы. Он должен хотя бы попытаться. В любом случае лучше умереть на пути к свободе, чем с ошейником на шее, пусть даже этот ошейник и невидим.
Следующие несколько дней Леопольдо большей частью провел в хижине. Если и выходил, только в туалет. А вообще старался двигаться как можно меньше, чтобы не тратить впустую энергию. Она ему еще пригодится.
Во дворе нашел пустую консервную банку, куда сливал часть верблюжьего молока, которое ему приносили. Благо, сейчас молока ему давали даже больше, чтобы он быстрее поправился. Он же часть выпивал, часть сливал в консервную банку, думая о предстоящем походе. Так же поступал и с козьим сыром: то, что не съедал, прятал в мешочек, который сделал из рукава рубашки, правда, для этого пришлось оторвать его половину, а часть с пуговицей перевязать кусочком тряпки, оторванным от той же рубашки. Но что поделаешь, в этом засушливом аду от нее пользы никакой, разве что использовать как головной убор, что Леопольдо с успехом и делал.
Помимо молока и сыра ему начали давать и какую-то похлебку на кислом молоке с просом и кусочками какой-то травы. Большую часть молока сливал, остальное съедал.
К концу третьего дня консервная банка была заполнена больше чем на половину, да и отложенного сыра хватало. К сожалению для Леопольдо, он начал покрываться плесенью, да и запах изменился, но Леопольдо это не испугало – голодный от голода и камни будет есть, а сыр с плесенью для него райская благодать.
