Что-то с Восьмеркой, видимо, не так: мы даже сдохнуть нормально не можем. Крейсер Макса нашли 7 марта в десяти километрах от береговой зоны, и это была просто классика идиотских триллеров. Вещи остались. Не пропало ни одной шлюпки. Шипели приборы в радиорубке, камбуз ломился от еды. И все люди на месте, кроме Макса, только крепко спящие и не помнящие ничего примерно со 2 января. Ни-че-го.
Они проснулись, искренне уверенные, что январь продолжается, а на календаре и впрямь было 3-е число. Вот тогда-то наконец забили тревогу. Меня до сих пор вымораживает, что это сделали так поздно, просто… алло, люди пропали почти на два месяца, что это за длинный рейд, в котором экипаж, состоящий, на минутку, из призывников, совсем не выходит на связь? Я назвала бы это долбоебизмом. Но нет. Теперь говорят, сигналы с судна приходили, а отдельные родственники тех моряков все это время получали от них весточки. Что странно: в море сети быть не могло. А к берегам «Аврора-27» не приходила или, по крайней мере, ее там не видели.
Проводили и детальные допросы, и масштабные розыски: суда, вертолеты, даже субмарины рыскали в море и продолжают рыскать. Сослуживцев Макса раз за разом дергают, пытаются составить картинку, лишь бы хоть как-то угодить его отцу, но не получается ничего. Парни не помнят, что делали два месяца. Не помнят никаких сообщений, которые писали бы близким. Не помнят, чтобы передавали служебные сигналы. Не помнят ничего, и вряд ли это ложь: двадцать человек не могут так договориться и пройти проверки на полиграфе. Ася… она, конечно, думает, что они за что-то обиделись на Макса, убили его и сбросили в море, а теперь хорошо это скрывают.
Я не знаю. Почему мне кажется, что это слишком просто? И еда. На корабле правда было слишком много еды и воды. Двухмесячный запас.
«Конюшни» закрыли на ремонт, потому-то экзамены и принимали досрочно – да еще в корпусе у водохранилища, где прежде проходило только два-три предмета вроде физкультуры и истории книжного дела. Прибрежная зона Марти нравилась: летом тут открывали пляж, куда набегал разношерстный народ со всей Москвы, весной и осенью просто приятно было посидеть на траве в относительной тишине. На «студенческой» стороне – в тенистой части берега, под зеленым пологом подступающего леса, – сейчас тоже было тихо и пусто. Галдящие «печатники», любящие собираться здесь компаниями с пивом и столовскими пирожками, в большинстве своем уже разошлись.
Марти не пришлось искать подругу долго. Ася сидела в заводи, на краю старых лодочных мостков и смотрела, как по воде расходятся круги. Чуть отлегло: ну хоть не утопилась. Оставалось надеяться, что даже не думает об этом.
– Поставила тебе отлично. – Марти подошла и вернула зачетку. – Стипуха будет!
– Класс, – едва долетело до ее ушей. Ася не двигалась.
– Ага. – Стараясь сохранять ровный тон, Марти положила зачетку на деревяшки и села рядом по-турецки. – Я, между прочим, волновалось. И Сашка волнуется, не знаю, как будет сдавать. Ты… – Это Марти спросила опасливо. – Плачешь? Поплачь. Если будет легче.
– Нет, – так же мертво ответила подруга, все не поворачивая головы.
