– Они уже получили весть о твоей смерти, – беспощадно сообщила Гонерилья. – И достаточно давно смирились. Говорю тебе, расслабься.
– Я не согласен! – Он ударил по камню мощным кулаком. От прикосновения живой плоти наш мертвый булыжник моментально разлетелся. Гонерилья не впечатлилась. Когда пара обломков подкатилась к ее ногам, она брезгливо пнула их, а затем закурила. Увидев, как денежная купюра сама вспыхнула в ее руках, Макс вздрогнул.
– Такая красивая и… черт? – спросил он шепотом, даже подзабыв про отчаяние.
Гонни подняла глаза. Вместо светло-голубых радужек и белков там была сейчас сплошная звездная бездна.
– Я хуже. Замри сейчас же. И перестань ломать вещи!
Вряд ли он послушался сам, скорее она пригвоздила его окончательно. Парень уронил голову на руки и начал что есть сил тереть лицо.
– Не может быть, не может быть, не может, блин… – твердил он.
– Не думай, что мы тебе рады, – повторила Гонни, затянулась и выдохнула дым.
– Не может быть, не может…
Она наконец все-таки разозлилась. Вернув себе нормальные глаза, ругнулась, растоптала сигарету и, глубоко вздохнув, повысила голос:
– Не ори тут уже. Хватит! Будто мне одного идиота, – она бросила красноречивый взгляд на меня, – мало. Ненавижу мужчин! Сиди, и, может, все обойдется.
Это впечатлило. Парень замолчал, затравленно оглянулся на меня и сглотнул. Я ободряюще улыбнулся. В конце концов… должны же у него быть союзники, пока он мертв. Значит, буду я. Ангел я или нет?
– А что всё? – осторожно уточнил он, поднимая взгляд к приветственной надписи из болотных огоньков: «Умерли? Не расстраивайтесь!..»
Надпись мигнула лиловым.
– Ничего, – предательски сорвалось с языка, а потом камни под нами задрожали.
Привет, Макс. Я соскучилась. Очень. И как ты, наверное, видишь, от черных курочек твоих мало что осталось. И несут они сюда в основном всякий ужас.
Как ты там, Пэтух? Если бы я была в хорошем настроении, спросила бы, верен ли ты Асе или пошел налево? Если ты жив и пошел налево, я вырву тебе глаза и яйца. Если ты мертв и обнимаешь ангелов… Я не знаю. Ничего не знаю. Очень трудно почему-то стало с этим словом.
Мертв.
Ладно. Крыс уехал, знаешь? Уехал и написал, что думал о тебе. Мы все о тебе думали, но от него это было прямо неожиданно. Хотя Крыс стал другим. Наверное, правда стал Крысом. Тем самым. Книжным. Странным, строгим, заботливым и совсем, совсем чуть-чуть колючим. Может, поэтому я стала чувствовать к нему – и его – иначе.
– Точно нет? – он спрашивал так, будто готов был в любую секунду подхватить ее на руки и просто закинуть в машину. Без загранпаспорта, без денег, без вещей.
– Точно нет, – Марти улыбнулась как можно задорнее. – Хватит, Крыси, хватит. А то у тебя такой страстный взгляд, что я вот-вот побегу наутек, громко визжа.
Она преувеличивала: Кирилл стоял у тихонько ворчащей машины вполне безмятежно, ну разве что «рентгенил», как обычно, но это терпимо. И все-таки разговор хотелось скорее закончить. И долго, медленно, задумчиво идти после этого домой. А дома пить.
– Не беги и не визжи, – велел он и притянул ее к себе. Марти заурчала, обняла его за шею. – Догоню и точно увезу.
– Нет! – Марти легонько царапнул его шею. – У меня дела. Много дел. Ася, за которой нужен глаз да глаз. Ника. Трупешники.
– Мама, – тихо добавил Кирилл.
– Мама, – кивнула Марти и опустила глаза на его грудь.
Там темнел деревянный кулон с маленькой металлической вставкой – звезда жизни. Точная копия того, который теперь носил Рей. Марти не знала, что думать, – просто, отправляясь прощаться с Крысом, спросила маму: «Не хочешь ничего подарить Киру на память?» И мамин праздно-веселый
– Что все-таки она должна вспомнить? – в который раз спросил Кирилл, и Марти закусила губу.
– Себя.
