Когда голова забита чем-то, приносящим боль, мозг строит защитный барьер. Целую стену, и это не просто стена. Она в щупальцах, которые хватают все, что только может тебя отвлечь. Каждая деталь мира, звук, запах с особенной силой впечатываются в сознание. Все ради одного: отвлекись, отвлекись, ты ничего уже не исправишь. Все идет так, как идет. Так, как должно.
Вот красивый дом, Макс, смотри, его построил знаменитый купец для своей сестры и там, говорят, десять ванных комнат.
Вот идет тетенька в платье в слоника, и слоников на платье шестнадцать.
Вот малыш в зеленом в лужу прыгнул, а вот голубь, который похож на далматинца своим оперением.
Вот, вот, вот. А вот…
Рядом притормозил знакомый автомобиль, а из тонированного окна выглянул знакомый следователь. Марти готова была заплакать: не хватало только его, чтобы вечер стал еще поганее, поганым окончательно и бесповоротно. Кто, кто, черт возьми, над ней издевался? Какие злобные духи Вселенной? Даже рожи ректора поблизости не видать.
– Вы, – прохрипела она, вжимаясь в стену. Тщетно: сквозь кирпичи проходить Марти не умела.
Нелегко оказалось забыть, как они расстались в последний раз. Смутный стыд по-прежнему не давал покоя. Стыд был второй причиной поменьше лезть в «шахматное дело» в последние недели: так Марти удавалось избегать Рыкова. До сегодняшнего дня.
– Вечер добрый. – Он оглядел ее с головы до ног. – Прогуливаетесь? Или чего другое, учитывая, что это Тверская?
Он говорил как ни в чем не бывало, вполне мирно, пусть и пытался вернуть хотя бы одну из полученных у порога ОВД шпилек. Марти это устраивало: можно было тоже включить обычное острословие. Она дернула плечом, встретила взгляд и наконец отступила от стены.
– О, свежий юморок девяностых… Я дороговата. А вы, видимо, спешите с работы. – Это она почти пропела. – Хорошая машина, давно хочу сказать. А у папы «Лада», хотя под ним целый ОВД.
Рыков снисходительно улыбнулся. Наверное, ему и не такое говорили те, кто ему завидовал, или те, кого он бесил. И скорее всего, ему было плевать.
– Я тоже не беру борзыми щенками. – Он опустил стекло ниже и метко отправил окурок в урну у остановки. – Может, вас подвезти? Дождь-то мощный.
Общаться не хотелось. А может, немного и хотелось, но кое-что мешало. Например, тщетные попытки понять по лицу, помнит ли Рыков вообще столкновение на пороге ОВД? Было ли оно действительно отвратительным? Может, все ее фразочки для него – как с гуся вода? Кстати о воде, волосы-то намокли. Да и в туфлях хлюпало.
– Марина? Ау.
Она вздрогнула и поморщилась, поправляя:
– Марти.
– Что?
– Меня зовут Марти. Мартина.
Зря: он только вытаращился, будто не слышал большей чуши.
– Не впервые слышу, но… кто же вас так зовет?
«Те, кто мной дорожит». Такой должен был быть ответ, но Марти сказала:
– Я.
Он озадаченно потер щетину, и Марти вполне его понимала: она тоже опешила бы от таких претензий. Рыков все-таки был, как ни крути, законником, не самого низкого ранга бюрократом. Имена для него существовали только те, которые значились в официальных документах, никаких подростковых кличек.
– Так что, Мартина, или как вы хотите? У меня вообще-то тут машина простаивает…
Уступил. И от этого пробрал озноб.
Марти уже даже не прикидывала, считать ли следователя, с которым N раз поругалась на месте преступления, а потом разок странно поговорила, малознакомым и потенциально опасным мужчиной. Не вспоминала, как он пару раз едва ли не за шкирку пытался выдворить ее из отдела на глазах у Ники. Марти просто решила. И плевать. Да в конце концов, что самое страшное может случиться? Ее насильно потащат в койку? Пусть. Сейчас она именно в том состоянии, когда может сделать что угодно, сказать что угодно, лечь с кем угодно: сам черт не брат. Бояться больше нечего и не за что.
– Ладно, везите. – Она обошла машину, открыла дверцу и села рядом с Рыковым. – На Белорусский вокзал.
– Уезжаете? – вроде он правда удивился, поднял левую бровь.
– Хочу выпить. – Она сбросила короткую кожанку и оправила платье.
– Это многое мне объяснило, – прокомментировал он, трогаясь с места.
Сев поудобнее, Марти ненадолго сомкнула ресницы.
