Сказав так, я начинаю рыдать, не могу ничего с этим поделать, тяжелые крупные слезы бегут по щекам, как капли дождя, из носа течет, плечи опускаются, я не могу остановиться. Дафна подбегает ко мне:
– Милая, милая, что это с тобой? Что случилось? Погоди, давай я найду салфеток…
– О боже, – я шмыгаю носом. – Я так беспокоюсь за Тильду, теперь еще и из-за того, что она вышла замуж. Мне только стало чуть получше, а теперь все возвращается… – Это все, что я могу из себя выдавить, задыхаюсь, жадно глотая воздух, слезы начинают высыхать.
– Ну чего же ты… – Дафна обнимает меня, прижимая меня к хилой груди. – Понятно, почему ты такая. Потеря Белль нанесла тебе душевную рану… Тебе тяжело.
В этот момент Уилф проходит мимо магазина. Он идет прямо, не останавливаясь, не заходя, увлеченный беседой с Эми Фишвик, девушкой, которая уволилась из «Уиллесден Эстейтс». Впервые замечаю, что некоторые из ее прядей длинные и светлые, и она невероятно симпатичная. Мне приходится собрать волю в кулак, чтобы не разрыдаться снова, но я не буду плакать, я же сказала Дафне, что со мной все будет хорошо.
Дома, вечером, меня снова затягивает controllingmen, открыв его, я вижу, что Скарлет прислала мне ссылки на десятки историй о гибели женщин, теперь со всего света: Америка, Австралия, Бразилия, Южная Африка, Италия, Франция… С силой захлопываю ноутбук, наливаю себе большой бокал «Стронгбоу», ложусь на кровать, думая о Тильде и о флешке. Мне нужно проверить ее снова, срочно, до того, как Тильда и Феликс вернутся.
И вот я снова на Керзон-стрит, в пустой и вычищенной до блеска квартире, направляюсь прямо к шкафу с постельным бельем, вытаскиваю маленький красный брусок. Прежде чем ознакомиться с его содержанием, я прохожу по квартире: проверяю шкафчик для лекарств, коробки с рубашками Феликса, снова поражаюсь упакованной в пленку посуде. Но ничто не вызывает интереса, кроме горы бумаг на столе. Я удивлена: думала, Феликс никогда не оставляет бумаги лежать вот так, на виду. Просматриваю их и нахожу приглашение на художественную выставку на Довер-стрит, и другое – на коктейльную вечеринку в Пимлико. Также тут есть документы к конференции «Нью-Йорк или Лондон?». Она, по всей видимости, продлится два дня, а проходить будет в Бакингемшире, в отеле «Эшли Хаус» рядом с Марлоу. Обращаю внимание, что Феликс зарегистрировался на нее в качестве участника, и, сама того не осознавая, записываю в «Досье» название отеля и даты конференции. Как я и надеялась, есть новая информация. Тильда дополнила письмо.
Мы вот-вот поженимся, а Феликс изменился. Я чувствую, что страсть постепенно переходит в чистое насилие, и, признаюсь, Калли, меня уже не так возбуждает его поведение, я напугана.
Не знаю, заметила ли ты что-то, когда был ужин с Лукасом, за несколько дней до свадьбы. Феликсу было невыносимо слушать, как Лукас хвастается этим французским домом, который он спроектировал, потому что только одна вещь для Феликса хуже, чем видеть, как Лукас растрачивает жизнь на провальные художественные проекты, и это – видеть, что Лукас преуспевает, утверждаясь как архитектор. А затем он еще стал рисоваться, описывая себя, как какого-то ребенка эпохи Возрождения – такой талантливый во всем, а Феликс при этом – «наблюдатель», молча оценивающий Лукаса, бесконечно следящий за ним. Уверена, Лукас знал о том, как его слова действуют на Феликса, и наслаждался эффектом, я знала это наверняка. Похоже, только ты, Калли, не понимала, что происходит. Когда мы говорили о том, какое животное Феликс, и Лукас сказал, что он змей, и ты так и прыснула со смеху (тебе это очень не к лицу, надо сказать). Конечно же, Феликс вспылил. Когда вы ушли, он начал убирать на (и так чистой) кухне, пребывая в скверном расположении духа и почти не разговаривая со мной. Я хотела помочь, но он прошипел: «Уходи! Я сам все сделаю», – отталкивая меня.
Я собиралась так и сделать, сесть на диван, почитать «Вог», но тут мне в голову пришла отличная мысль – мне захотелось спровоцировать его, чтобы вечер закончился в постели, страстно и неистово, поэтому я сказала: «Лукас потрясающий, такой одаренный. Его эскизы прекрасны». Вернулась на кухню. Феликс, наклонившись, разбирался с посудомоечной машиной, игнорируя меня. Тогда я мягко погладила его по волосам, сказав: «Он унаследовал это от матери? Она ведь самая творческая личность в вашей семье – пишет детские книжки?». Он снова ничего не ответил, и я продолжила: «Ну правда, дорогой… Мне же интересно. Как вы росли вместе? Он всегда так здорово рисовал?»
