В магазин заходят покупатели, и я пробиваю книгу о Наполеоне Бонапарте немолодому мужчине, немного похожему на Дугласа, а также книгу о вязании крючком и осознанности для молодой женщины с двумя детьми в коляске. Затем записываю информацию, которую нашла о диаморфине, и отмечаю, что рассказала Скарлет о поездке Феликса на конференцию.
Уже два месяца, как Тильда вернулась из свадебного путешествия, а я с ней еще не виделась. Она звонит, держит меня в курсе, сообщая, как она счастлива и какой замечательный Феликс, но, когда дело доходит до личной встречи, она находит какие-то отговорки, поэтому я не могу удостовериться в правдивости ее сентиментальных восклицаний. Наконец меня приглашают на Керзон-стрит посмотреть кино. Она звонит, когда я дома, в интернете, снова травлюсь controllingmen, а поскольку я начеку и готова замечать минимальные изменения в голосе, искать малейший намек на нестабильность, я его все-таки замечаю! В ее голосе боль, но также и нечто другое, похожее на надежду или оптимизм.
– «Одинокая белая женщина», – говорит она. – Это фильм девяностых о двух молодых женщинах, Хэди и Элли. Хэди помешалась на Элли, безумно завидует ей, фильм такой, приятно зловещий. Тебе понравится.
Крепко, даже слишком крепко прижимаю телефон к уху, прислушиваясь к словам. Полагаю, она сейчас намекает на то, что у меня навязчивая идея. Я собираюсь спорить с ней: «Нет, я не завидую, все не так», но:
– Калли? Ты тут?
– Да… Я приду. Принесу брауни.
– Этот фильм особенный, – говорит она. – Я так рада, что ты его увидишь. Я расскажу тебе почему, когда посмотришь.
– Скажи сейчас.
– Нет! Сперва фильм.
Так что я приезжаю на Керзон-стрит, сжимая в руках сумку с брауни (сама испекла!) и своим извечным «Стронгбоу», что невольно наводит на мысль о том весеннем вечере, когда я впервые встретила Феликса. На этот раз, как и тогда, дверь открывает Тильда, а Феликс на кухне, переставляет что-то в шкафах.
Пытаюсь вести себя как можно более позитивно и радостно приветствую их:
– Добро пожаловать домой, мистер и миссисс Норберг!
Феликс забирает у меня сидр, наливает нам напитки, и я замечаю легкий загар от греческого солнца, идеально подходящий для того, чтобы подчеркнуть острые скулы и прозрачную бледность кожи у глаз. Он передает мне бокал, и когда наши руки соприкасаются, я понимаю, насколько взвинчена. Бормочу: «Прости», – и он вытирает пролившийся сидр. Пытаюсь начать разговор с чего-нибудь, что не вызовет напряжения.
– Дом твоих родителей был таким же? – спрашиваю я. – В смысле, в белых тонах, безупречный?
– Боже, нет, совсем нет. Когда я рос, их дом был весь покрыт шлифованными дубовыми досками, там была темная мебель, ковры цвета портвейна. Восхитительные произведения искусства, керамика и картины. Место, похожее на клуб джентльменов.
– Довольно формальная обстановка.
– Думаю, такой она и была. Она больше подходила для светских приемов, чем для двух маленьких мальчиков, бегающих повсюду и прыгающих по мебели.
Хотя я боюсь Феликса и считаю его ненормальным, ненавидеть его сложно. Возможно, я даже немного сочувствую ему, представляю, что его детство было мрачным, ему приходилось жить в мире, обустроенном Аланой целиком и полностью, чтобы Эрик чувствовал себя важным, главным. Даже думаю, что Эрик – тот человек, которому, наверное, понравилось бы, чтобы дети называли его «сэр», и даже несмотря на их юный возраст, он, должно быть, бесконечно проповедовал о процентных ставках, продуктивной статистике и своем мнении касательно мировой экономики.
Мы перемещаемся на диван, и я хочу спросить Феликса, каково ему быть сыном авторитетного мыслителя. Но Тильда говорит, что я должна посмотреть их фотографии с медового месяца, а потом мы перейдем к фильму. Она открывает ноутбук, и я любуюсь восточными халатами из хлопка кричащих цветов, в которых она праздно разгуливала по вилле. Попадается пара фото в бикини, но на них она стоит боком, игриво поглядывая из-за плеча на камеру. Бесполезно. Ничего не понимаю.
– Тяжело возвращаться в Лондон, – говорит Феликс. – Работа и все такое.
– Тебе удалось немного переключиться, пока вы были там? – Стараюсь говорить нормально, не хочу, чтобы меня выперли из квартиры.
Тильда смеется:
– Конечно же нет. Миллиард звонков по работе, постоянное залипание в интернет.
– Эй! Все было не настолько плохо. Я говорю о том, что тут мне снова придется проводить кучу времени не с тобой, и еще эта проклятая конференция в пятницу.
– Как долго тебя не будет? – спрашивает Тильда.
– Два дня.
– Я буду скучать.
– Я тоже буду скучать, детка.
Это его «детка» заставляет меня подняться с дивана, меня аж тошнит, и я сажусь отдельно. Тильда нажимает кнопку пульта.
