— Ну уж, зачем так? — Охримов опять оглянулся с улыбкой, но чуть пожестчавшей из-за прищуренности глаз, увитых вокруг резким плетеньем морщин. — Переделывая жизнь, без романтиков, без мечтателей никак не обойтись! — И согнал улыбку на изможденном лице; симметричные прорези от раскрыльев носа резче продавились, будто тупым ножом, и давняя, знакомая Куропавину, застарелая болезненность открылась разительно; синеватостью отсвечивала кожа, сказал тише: — А теперь война. Без перенапряжения и взлета духа — какой уж, извините, это реализм! — не обойтись, не одолеть врага.
И отвернулся, но, должно быть, почуяв, как сник до сиплости его голос в конце фразы, прикутал шарфом горло, стянул на груди отвороты пальто.
В холодном салоне машины воцарилась тишина — ее лишь ровно, мелко сёк работавший двигатель; изредка примороженно вскрипывали внизу, под сиденьем, рессоры, когда машина налетала на комковатые, утрамбованные набои снега, — он, должно быть, обильно, не один день шел до их приезда; свежие шапки-наметы пышно и бело лежали на крышах домов, тротуарах, телефонных будках, на арках ворот, чугунных оградах скверов и бульваров. Куропавин, сидевший на заднем сиденье, отделенный от Белогостева Кунанбаевым, слабо, отяжеленным сознанием улавливал весь разговор, состоявшийся между Охримовым и Белогостевым, слабо же, без протеста воспринял неприкрытый намек секретаря обкома: романтики-фантазеры — это в его, Куропавина, огород брошен камень. Что ж, по фразам, по накальной сдержанности видно, что Белогостев настроен стоять прочно на своем и, верно, подготовил выкладки, расчеты, — очертя голову он не полезет, не ринется в драчку, не дурак! И Охримов тоже без труда понял, к кому относились рассуждения о романтиках-фантазерах и то, как поведет себя Белогостев, его настроение и позицию, и оттого, должно, помрачнел, довольно жестко, даже раздраженно прозвучала его последняя фраза. Боковым зрением угадывая, как прикаменел, набряк в упрямости Белогостев, как напряглись, очертились его ноздри, грубо отсеченные бело-морозными дужками, Куропавин вдруг просто, без боли подумал: «Тебе что? Ты ведь еще там, на подъезде к Москве, на станции, после встречи с Епифановым, принял решение. Твоя судьба пойдет другой дорогой. А вот Охримову, кому, видно, поручено подготовить вопрос на Политбюро, — не просто будет… Ну что ж, тем более ты должен ему помочь — не зря ведь Охримов в ответе Белогостеву поставил романтизм на одну доску с перенапряжением и взлетом духа».
И хотя все таким же притупленным оставалось сознание, Куропавин почувствовал некоторое успокоение, будто что-то новое, дополнительное к прежнему, принятому им решению явилось в эту минуту, легло в душе грузом какой-то веры, правоты. «А Галина Сергеевна? Жизнь прожили, — не осудит, оправдает!»
И уже просто мимо Кунанбаева, сосредоточенного и прямого на сиденье, скосил глаза на Белогостева — тот дышал жестко, мехами вскидывалась грудь под пальто с каракулевым воротником, белый парок всклубливался, в нем растворялись, смазывались черты лица. Тоже просто воспринял и Охримова, когда тот негромко сказал шоферу:
— На Старую площадь, пожалуйста.
В кабинете Охримова было прохладно, но тот, раздевшись, остался в пиджаке и темной рубашке с отложным воротом, однако не снял с шеи шарф. Их уже ждали: в кабинет сразу вошло человек шесть — сотрудники отдела наркомата цветной металлургии, — их и представил Охримов. Доброй половине приехавших знакомиться не надо было: знали друг друга, здоровались, кто сдержанно, кто весело, исходя из разной меры доверительности и глубины сложившихся отношений, рассаживались. Отойдя к сейфу в углу и достав папку, Охримов подошел к торцу стола, сняв очки, будто затем, чтобы дать глазам минутный отдых, подслеповато, сводя белесые ресницы, оглядел людей, уже рассевшихся за столом, мысленно проверяя и оценивая, все ли нужные явились, сказал, сутуло усаживаясь в кресло и раскрывая папку:
— Товарищи, все вы ознакомились с материалами по Свинцовогорску. И вот теперь у нас секретарь обкома партии товарищ Белогостев, секретарь Свинцовогорского горкома Куропавин, директор комбината товарищ Кунанбаев. Приглашены для уточнений, утряски деталей.
Охримов сделал паузу, слегка приподняв и словно бы подав голову вперед над столом, сузив глаза под очками в металлической оправе до узких, словно мерцающих щелей: казалось, он знал, что именно в этот момент Белогостев не выдержит, пойдет стеной. Что ж, по тем первым фразам, какими обменялись в машине, ему стало ясно, что Куропавин в тот приезд в Москву был прав, говоря, что «Белогостев живьем ляжет…». И действительно, теперь, переведя взгляд на Белогостева, он уловил, что тот сейчас встанет — верно, Охримов и поджег, подкалил его, и тот сказал:
