Но, видно, не закончились еще их страдания… От тепла хмельно закружило голову, слабость разлилась по телу, горячей волной разошлась по рукам и ногам – и вдруг отозвалась такой безумной болью, что Виктор не смог сдержать стона. Он взглянул на свои руки и ужаснулся: ладони были черны от засохшей крови, в глубоких резаных ранах; из-под сорванных синих ногтей сочилась розовая сукровица. Но долго любоваться истерзанными руками не пришлось – новый приступ дикой боли свалил его на нары.
Рядом, мыча что-то нечленораздельное, катался Василий. Не сообразив, что произошло, незнакомец поначалу опешил: в растерянности метался от одного к другому, заглядывал в искаженные мукой лица, спрашивал о чем-то, тормошил; наконец понял все, в изнеможении опустился на скамью и сидел так, пока не затихли стоны. Когда боль в обмороженных руках пошла на убыль и к друзьям вернулась возможность видеть и слышать, он сочувственно покачал головой, обронив:
– Спиртом бы вас сейчас растереть или водкой…
– Чем-чем? – Васька приподнялся на нарах.
– Ну да, водкой… После такой купели лучшее средство.
– В рюкзаке посмотри, – сквозь зубы процедил Виктор, все еще морщась и поглаживая распухшие, огнем горящие руки.
Незнакомец прошлепал босыми ногами по ледяному полу, вытащил из угла рюкзак и принялся сосредоточенно шарить в нем, попутно раскладывая на скамье содержимое. Первыми были извлечены два мокрых и изрядно помятых косачиных чучела, потом раскисшая буханка черного хлеба, затем запасные шерстяные носки и, наконец, – солдатская алюминиевая фляжка. Спаситель потряс ею около уха и, проверив, крепко ли завинчена пробка, воскликнул:
– Так вот почему ты мешок не бросил!
– Да уж… – понимающе сверкнул глазами Васька. – Этого у него не отнимешь.
Виктор промолчал, давая понять, что ему сейчас не до шуток.
– Лечить вас буду… Подогрею только, – объявил друзьям новоявленный лекарь, бросив фляжку на раскаленную печь.
– Руки по швам! – скомандовал он минуты через три.
Плеснув на ладонь немного теплой водки, незнакомец растер ее по спине Виктора и принялся усердно работать руками. Крепкий сивушный запах повис в воздухе. Когда спина высохла, он снова смочил, ее водкой.
– Э, хорош, вовнутрь оставь! – всполошился Васька.
– Не волнуйся, на все хватит, – успокоил его врачеватель.
Растерев того и другого, он укрыл их ветхим одеялом и сказал:
– Лежите, а я пока поесть что-нибудь соображу… Меня, кстати, Сергеем зовут.
В избе становилась все теплее. Согревшись, Виктор уснул, а Васька все лежал на спине с открытыми глазами. Ему тоже хотелось спать, но едва он смыкал тяжелые веки, как тут же черная полынья возникала перед глазами, и ледяной озноб сотрясал тело. «В самом деле ведь мог утонуть, – с ужасом думал Васька. – Не окажись здесь этого парня, и…» Он представил себя мертвым, лежащим в обитом красной материей гробу. Вокруг родственники: отец, мать, братья, сестры, жена, ребятишки. Все плачут. Траурные ленты, венки, живые и бумажные цветы, скорбная, рвущая душу музыка… «Сколько бы, интересно, жена прожила одна – год, два? Потом, глядишь, снова бы замуж вышла. Баба крепкая и лицом недурна, небось, не засиделась бы во вдовушках. Нашелся бы какой-нибудь хлюст, окрутил, а детишки бы его папой называть стали». И так явственно представилась ему жена в объятиях чужого, почему-то смуглого и усатого мужчины, и дети, сидящие у него на коленях, что Васька крепко зажмурился, затряс головой и громко, в голос, застонал.
Сидевший возле печки Сергей повернулся:
– Что, опять руки?
– Да, – соврал Васька. – Жжет…
Он снова уставился в потолок и, чтобы отвлечься от невеселых мыслей, начал думать о друге. «Ладно, у меня бы хоть наследники остались, пацаны. А у него? Тридцать лет мужику, а все живет бобылем. И сам из себя вроде видный, и здоровье – дай бог каждому, и девки заглядываются. Но не женится ни в какую. А все почему? Любовь свою забыть не может… Была, говорят, у него до армии подружка. Любили друг друга. Он ее не трогал, до свадьбы берег. А как в армию ушел, она и забеременела через год от какого-то ухаря. Написала ему письмецо, повинилась, а потом – то ли отравилась, то ли повесилась. По-разному люди говорят, а сам он об этом вспоминать не любит. Скрытный, слова лишнего не вытянешь… Имя интересное у той девчонки было – Лилия; редкое и красивое».
– Подъем, мужики! – новый знакомый хозяйничал у стола: расставлял кружки, раскладывал ложки, нарезал хлеб.
Достав из рюкзака банку тушенки, Сергей проткнул ее ножом, и, умело вскрыв, подцепил, острием небольшой кусочек. Слизнув желто-прозрачное желе, он подмигнул Ваське и изобразил на лице такое блаженство, что у того аж скулы свело.
Уселись за стол… Васька взял толстый ломоть ржаного хлеба, густо намазал его тушенкой, поднял железную кружку:
– Ну, что, будем здоровы?
– Давайте, – согласился Сергей, чокаясь с друзьями. – Теперь вы вроде как мои крестники.
– В ледяной купели крещенные!
– Ха-ха-ха!..
Выпили, морщась, захрустели луком.
– Да, Серег, повезло нам, что ты здесь оказался, иначе – каюк!.. – расчувствовавшись, Васька с благодарностью обнял своего спасителя.
