Но Васька дернул ружье на себя и, как в штыковом бою, с силой ударил его стволом в грудь. Охнув от боли, Сергей отшатнулся назад, а Васька, воспользовавшись паузой, щелкнул взводимым курком и снова заорал что есть мочи:
– Грохну, па-а-дла-а!
Лохматый, с безумными глазами и трясущимися руками, с перекошенным в крике ртом, он походил на сумасшедшего. Решив не испытывать судьбу, Сергей отступил.
Шваркая разбитым носом, осторожно ощупывая заплывший глаз, он нервно улыбался и, сплевывая кровь с разбитых губ, растерянно бормотал:
– Психи, блин… Натурально… Дурдом какой-то…
Виктор поднял опрокинутый стол, собрал кружки-ложки, зажег свечу. Потом начал собирать вещи Сергея и укладывать их в его рюкзак. Стянув с себя чужой свитер, бросил к дверям.
– Одевайся и мотай отсюда. Патронташ пока пусть у нас побудет. Завтра заберешь, когда уйдем.
Сергей, молча, начал одеваться. Васька, все еще держа ружье наизготовку, водил за ним стволом. Это заело парня:
– Да убери ты пушку! Пальнешь еще с перепугу!
– Молчи, козел!.. – обрезал Василий.
Сергей надел сапоги, теплую куртку, шапку, взял рюкзак. У порога остановился, взглянул на друзей:
– Мужики, кончайте, в самом деле. Ну, куда я пойду? Ночь, мороз… Я же окочурюсь, ей богу…
– Вали отсюда! – ощетинился Виктор.
Сергей покачал головой, хотел еще что-то сказать, но горло перехватило, и он лишь махнул рукой.
Васька вышел его проводить. В сенях чуть не растоптали черную шуструю собачонку Сергея. Повизгивая от радости, она кинулась к людям, но хозяин, даже не взглянув на нее, ногой открыл наружную дверь и вышел вон.
Виктор лежал на нарах и, не мигая, глядел в потолок. Подбросив в печь дров, Васька присел на корточки возле открытой дверцы и, щурясь на бушующее пламя, спросил, не поворачивая головы:
– Неужели она?
– Да. —
– Ну и дела-а…
Опять воцарилось молчание.
– Слышь, Вить, а ведь замерзнет кореш-то.
– Ни хрена не будет, не маленький…
Васька неопределенно пожал плечами, притворил дверцу и полез на нары.
Прошло с полчаса. Вдруг ему показалось, будто снег скрипит под чьими-то ногами… Толкнув в бок Виктора, спросил:
– Слышишь?
Тот не пошевелился.
Васька сел на нарах, взял в руки ружье.
В коридорчике послышался шум, дверь широко распахнулась и в проеме показалась могучая фигура изгнанника. Весь в снегу, он уселся прямо на порог, согревая дыханием озябшие пальцы. Посмотрев Ваське прямо в глаза, сказал с отчаянием и злостью:
– Стреляй, чего ждешь! Лучше здесь сдохнуть… Быстрее, по крайней мере.
Из-за его спины выскочила собака, легко перемахнула через порог и, дружелюбно помахивая пушистым, закрученным в кольцо хвостом, подбежала к Ваське. Положив передние лапы к нему на колени, лизнула в лицо шершавым языком.
– Двери закрой, дует, – не поворачиваясь от стены, сказал Виктор.
Расценив это как приглашение, Сергей вошел. Быстро разомлев в тепле, собака заскреблась в дверь, просясь на волю. Сергей выпустил ее, разделся и, загасив свечу, улегся на придвинутую к стене широкую скамью.
Васька долго не мог уснуть, ворочался на нарах… Уже проваливаясь в черную бездну сна, успел подумать: «Чего только в жизни не бывает. И вправду, тесен мир, ох тесен…»
Снег и песок
– Ма-а-ма-а-а! Ма-а…
– Что с тобой, сынок? – пожилая женщина склонилась над худеньким русоволосым сержантом, прикорнувшим на жестком автобусном сиденье. Голос ее был тревожен.
– А?.. Ничего, ничего… – смущенно забормотал спросонок Толик Калинин, вытирая со щеки набежавшую слюну и запахивая новенькую дембельскую шинель.
«Черт, весь автобус переполошил! – со злостью подумал он. – Взял моду орать во сне. Смотрят теперь как на придурка. Думают, крыша поехала…» Толик кашлянул в кулак, тряхнул головой, прогоняя остатки сна, и, стараясь не замечать любопытных взглядов, отвернулся к окну.
Опять этот сон… Он снится не часто, но всякий раз, когда это должно произойти, смутные предчувствия терзают душу, и, уже засыпая, Толик знает – все повторится. Он снова будет бежать, увязая в зыбком сыпучем песке, слабый, беспомощный и безоружный, а смуглые бородатые люди в просторных одеждах, с искаженными злобой лицами станут преследовать его, и он, поняв, что уже не уйти, закричит протяжно и страшно.
Просыпаясь, он не помнил лиц, деталей, подробностей – лишь глаза; почему-то у всех одни и те же глаза, совсем как у того парня…
