Сыпал мелкий колючий снег. Белые снежинки путались в густой серой шерсти, застревали там, постепенно одевая волка в снежную шубу. Изредка он поднимал лобастую голову, поводил в сторону узкой мордой. Чуткий мокрый нос его, вздрагавая ноздрями, ловил незнакомые резкие запахи, а темные, почти черные глаза смотрели равнодушно и устало.
О чем думал он, какие картины вставали перед его угасающим взором? Может быть, вспоминалось ему, как беспомощным лопоухим щенком впервые покинул он тесное душное логово? Может, виделась последняя охота: бешеная погоня и отчаянный прыжок, оборвавший жизнь молодой лосихе; бьющий в ноздри приторный запах свежей крови и голодная стая, торопливо раздирающая крепкими зубами горячее, еще трепещущее мясо? А может быть, в предсмертных грезах своих видел он себя среди собратьев – молодого, сильного, томимого страстью, готового по законам тайги отстаивать свое право на самку…
Но, скорее всего он не думал ни о чем. Это люди, привыкшие мерить все на свой аршин, очеловечивают зверей, наделяют их своими добродетелями и пороками, пытаясь перенести в их мир и свой извечный страх перед смертью. В природе другие законы. Уход из жизни там так же естественен и прост, как и приход в нее. И животные, повинуясь инстинкту самосохранения, все же не ведают страха смерти.
И потому могучий и сильный зверь лежал на снегу и молчаливо ожидал исхода. Ему было, наверное, невыносимо больно, но он не выл и не скулил, не просил пощады и не надеялся на снисхождение. Он был диким и вольным зверем, и до конца оставался им.
И столько достоинства было в его черных печальных глазах, что наверняка в толпе зевак нашелся не один, кто подумал: «А смогу ли я, когда пробьет мой час, так же гордо взглянуть в глаза подступающей смерти, не скуля и не унижая себя мольбами о пощаде?..»
Белые птицы на черной воде
В октябре, до снега, хорошо охотиться на зайца «в узерку»: в это время он уже белый, и видно его далеко.
В один из тихих сумрачных дней я шел лесом, посматривая по сторонам, не лежит ли где косой. Обходя по берегу маленькое, похожее на пруд лесное озеро, я увидел в зарослях сухого тростника белое пятнышко. «Заяц!» – мелькнула мысль. Держа ружье наизготовку, стал подкрадываться. Когда подошел ближе, пятно неожиданно раздвоилось и превратилось в двух изящных длинношеих птиц. Пара белоснежных лебедей плавно скользила по водной глади. Следом за ними, словно тени, следовали еще две какие-то серые птицы, похожие на гусей. Очевидно, это были повзрослевшие птенцы-сеголетки.
Я в открытую вышел на берег, думая, что сейчас они улетят. Но лебеди, заметив меня, лишь отплыли подальше от берега и как ни в чем не бывало, занялись своими делами: оглаживали перья, ныряли за водорослями, иногда переговаривались между собой короткими трубными звуками.
Долго я наблюдал за почтенным семейством, но птицы не обращали на меня внимания. Я пожалел, что не захватил с собой фотоаппарат.
Вспомнилось, как мой знакомый рассказывал про случай на весенней охоте. Кто-то из баловства разбил пару, подстрелив одного лебедя. Другой долго, не один день, кружил над этим местом, трубил печально, звал друга или подругу, потом исчез – то ли умер с тоски, то ли улетел дальше.
Сильно тоскуют эти птицы, оставшись в одиночестве.
…Я покурил, бросил окурок в озеро и пошел дальше, а они остались – белые птицы на черной воде.
Ночной гость
Ночь застала меня на берегу большого, богатого рыбой озера. До избушки идти было далеко, и я решил заночевать у костра. Не торопясь приготовил себе ночлег: нарубил елового лапника на подстилку, натаскал сушняка для костра.
Когда-то, много лет назад, в том месте, где я расположился на ночевку, случился пожар, который выжег участок леса и оставил после себя множество погибших деревьев со сгоревшими вершинами и ветвями, но почти не тронутыми огнем стволами. Со временем обожженные деревья, падая друг на друга, образовали непроходимые завалы, густо заросшие кустарником.
Найдя несколько высохших, но еще не упавших деревьев, я расшатал их и выломал из земли вместе с корнями. Притащив к костру четыре таких комля, обеспечил себя дровами на всю долгую августовскую ночь.
Сварив уху, я поужинал и, намазав лицо и руки мазью от комаров, растянулся на хвойной постели. Ночь была безветренной и теплой. Комары звенели над ухом, иногда касались лица, но, почуяв мазь, тут же отлетали. В безоблачном небе, как алмазы на черном бархате, холодно поблескивали крупные звезды. Костер горел ровным оранжевым пламенем, время от времени негромко потрескивал и бросал в ночное небо снопы рубиновых искр. Под тихое гудение огня, нудный звон комаров и мерный плеск ленивых волн я уснул.
Сколько проспал – не знаю. Проснулся внезапно, как от толчка. Подняв голову, огляделся вокруг. Какое-то неясное чувство тревоги зародилось во мне. Напряженно вслушиваясь в ночную тишину, я пытался понять, чем же вызвано внезапное пробуждение.
