– Эй, ты живой?! – какой-то военный в мотошлеме, с погонами прапорщика тормошил его за плечо.
Трофимыч с трудом разлепил тяжелые веки и чуть слышно прошептал:
– Живой.
Хотелось спать, спать… Но прапорщик не давал ему забыться. Помог забраться в коляску мотоцикла, сунул в руки колпачок от термоса с черным горячим кофе.
Обжигаясь, Трофимыч жадно глотал сладкий душистый напиток, чувствуя, как яснеет голова и возвращаются силы. Осушив еще один колпачок, он спросил:
– А курить у тебя есть?
Затянувшись крепкой сигаретой, Трофимыч выпустил через ноздри сизый дым, провел ладонью по заросшей щеке и украдкой смахнул набежавшую слезу.
С ветерком катили они по лесной дороге, а прапорщик между тем рассказывал:
– Пятый день вас ищут. Людей, свободных от работы, с предприятий на прочесывание направляли; милиция, военные подключились. Вертолет с Архангельска вызывали… Только ищут вас совсем в другой стороне. Как вы здесь-то оказались?
– И сам не знаю.
– Ну, ничего, живы – слава Богу. Родственники, небось, обрадуются…
Въехали в город, запетляли по узким зеленым улочкам. Возле школы мотоцикл внезапно заглох. Прапорщик соскочил с седла, принялся ковыряться в моторе.
Трофимыч выбрался из коляски.
– Сиди, папаша, сейчас починю.
– Доброго здоровьица тебе, мил человек. Дойду я, тут совсем рядом…
В полночь, с распухшим от комариных укусов лицом и стертыми в кровь ногами Трофимыч предстал перед родней.Рождение дня
Светает. Медленно отступает темнота, прячась вглубь заснеженного леса. Раскинув голые ветви, застыли осины. Со всех сторон обступая их, угрюмо чернеют ели.
Бесшумно падают крупные хлопья снега, легкие и невесомые, как тополиный пух. Они ложатся на мохнатые еловые лапы, на тонкие ветви осин, которые на фоне мутного серого неба кажутся черными. Оглядываешься вокруг и с удивлением замечаешь, что в мире есть только две краски: белая и черная; да еще от слияния их получается третья – серая. И сколько ни ищи, не найдешь другого оттенка. Скудна палитра декабрьского утра.
Тишина. Боясь нарушить ее, невольно задерживаешь дыхание… Никогда не бывает так тихо в лесу, как ранней зимой в этот предрассветный час. Не слышно гомона птиц – они улетели на юг; не слышно шелеста листьев – они давно опали; и даже ветер не хочет тревожить это царство тишины и покоя.
В этой неземной тишине, в блеклом неясном свете рождается новый день. Рождается, чтобы, едва заявив о себе, тотчас же уйти. Коротки дни в декабре, и кажется порой, что после утра сразу же наступает вечер. Но пусть завтрашний день будет еще короче – все равно придет срок, и сжавшийся до предела день застынет, замрет на время, а затем начнет неумолимо расти.
Увеличится день – приблизится весна. Осядет потемневший снег, зашумят вешней водой большие и малые реки. Первый дождь умоет очнувшийся после зимней спячки лес. Забормочут косачи по кромкам болот, сшибаясь в жарких схватках; засвистят рябчики, подзывая выбранных с осени подруг; начнут токовать глухари. По ярко-голубому весеннему небу поплывут, обгоняя облака, косяки пролетных гусей… Белая ночь уронит на землю легкое кружевное покрывало, сотканное из черемухового цвета, белоствольные березы выбросят клейкий душистый лист, и весенний ветер теплой ладошкой нежно прикоснется к лепесткам распустившихся цветов.
Но все это будет потом. А пока… Рождается день.
Волк
Он лежал на плотном, утоптанном снегу. Его сильное тело было непривычно неподвластно ему. Окруженный плотным кольцом двуногих существ, одетых в грязные промасленные робы, пахнущие соляркой и копотью, он медленно умирал.
Люди были возбуждены и оживленно переговаривались между собой.
– Смотри, смотри – мигает.
– Эй, не суй ногу, отхватит!
– Ядрена корень, шапка валяется…
Толпа людей не редела. Уходили одни, приходили другие. С любопытством смотрели они на поверженного, но еще живого зверя.
