— За Бориса Яра беспокоился, потому без вас уехал. И опять здесь, в совхозной конторе, как и там, в чуме, те же разговоры: о пастбищах, о «дикаре», о том, что рыба идет и нужно налаживать дополнительный промысел. Барсуков рассказывает:
— Мы ведь много раз этот вопрос ставили перед Госпланом о «дикарях».
Директор спросил:
— Что говорят?
— Суть возражений в двух словах: если, де, мол, мы разрешим вашим хозяйствам вести отстрел «дикаря» на тех же условиях, что и госпромхозам, запустят в совхозах домашнее оленеводство.
— Как же это неверно, — возмутился Ноздряков. — Тот же Борис Яр — он ведь своих олешек чуть ли не к морю готов вести, чтоб только прокормить. А то, что «дикарь» пастбища вытаптывает, а они восстанавливаются только через пятнадцать лет? Это они там, в Госплане, понимают?
— Знают, конечно. Трудный вопрос.
— Нелегкий, Владимир Иванович, но вот оленеводы настаивают — надо его решать.
— Ну что же, будем решать.
Мы вышли из совхозной конторы. Был вечер. Сильно мело. В морозном воздухе тускло желтели огни. Навстречу шли двое. Это был Василий Иванович Яр с женой. Теперь он одет уже в парку и теплые чулки из оленьего меха.
— Уезжаешь, Владимир Иванович?
— Пора.
— А то зашел бы в гости, как в Лескино когда-то.
— Спасибо. Поздновато уже. Завтра вот в Москву улетаю.
— По тому вопросу, об олешках? — спросил охотник и значительно поглядел на жену.
— Об олешках, Василий Иванович.
Они пожали друг другу руки. А ночью Барсукову приснился сон. Будто летит он на самолете очень высоко над землей и виден ему оттуда занесенный метелями весь полуостров Таймыр, белоснежным парусом двинувшийся к океану. Плывут под этим парусом хорошие и добрые люди, с которыми он сроднился на этой суровой земле: Ноздряков с квадратными плечами забойщика, Василий Иванович Яр с женой, знаменитый оленевод Яптунэ и многие другие. Владимир Иванович сам рассказал мне про этот сон.
— Я накануне, помните, помогал жене кораблики для школьников мастерить. Потому, наверное, и приснился парус, — признался он.
Отчего же эта палуба ходуном ходит под ногами? Ведь судно стоит у причала. Стропы портального крана свесились в трюм и, заглядывая туда, он различает испуганные глаза Владаса Лукаса под заиндевевшими кустиками бровей; из-под шапки-ушанки дымится пар. — Вира! — подает команду Антанас. Пакет с ящиками раскачивается над трюмом. Оглядываясь, он видит, что кабина крана пуста...
— Вира!
Водитель треплет его по плечу:
— Э, парень, задремал, гляди опять проедешь.
Спохватившись, Антанас устремляется к открытой двери автобуса. Водитель добродушно улыбается вслед: на утреннем рейсе двадцатого маршрута уже знают этого человека — из ночной возвращается, и поэтому шофер притормаживает у нужной остановки...
Рассказывая о своей работе, Антанас Закраускас размышляет:
— Домой иду — приободряюсь. Не хочется, чтобы сын заметил усталость. Я все ему внушаю: хорошая работа докера — на воздухе, у моря. Нелегкая, конечно, но кто-то должен ее делать...
Я спросил:
— Столько же лет сыну?
— Тринадцать. Тоже Антанасом зовут, как и меня.
— Ну и как, хочет он в докеры?
— Пока нет...
Клайпедский морской рыбный порт — один из крупнейших в стране. Его начальник Василий Матвеевич Силаев пришел сюда, когда тут голо было. Сейчас — махина с башнями-кранами, громадами судов у причалов. В ту давнюю пору, принимая Антанаса на работу, Силаев начал с уговора:
— Соглашайся: люди позарез нужны. Конечно, нелегко придется, но зато у моря, на воздухе.
Антанас молодой, крепкий, жилистый, только рукой махнул:
— Сделаю!
Это «надо» подкупило Силаева, запомнилось. Всвоей работе руководителя он давно взял за правило держать на примете человека, на которого он мог бы всегда опереться — неважно, был ли то инженер, бухгалтер или просто грузчик. Антанае Закраускас оправдал его надежды...
В конце года, узнав, что коллективу порта вручается Красное знамя, начальник порта как был в кителе, без фуражки, пошел по причалам искать Антанаса. Бригада только что кончила разгружать «Остров Литке». Моросил дождь. Докеры стояли в валенках. От ватников и ушанок валил пар (в трюмах — двадцать градусов ниже нуля).
Силаев поделился радостью, поздравил. Закраускас ответил за всех:
— И тебя поздравляем, Василий Матвеевич!
Силаев, сам бывший астраханский грузчик, сказал в задумчивости:
— Я тут подсчитал, что в пятьдесят третьем году объем грузовых работ был у нас восемьдесят тысяч тонн, а сейчас — девятьсот тысяч с лишним. Сколько же ты перетаскал на своих плечах, Антанас?!
— У каждого своя ноша.
Начинал Антанас трудно — работать приходилось вручную. Но были традиции, чувство долга и еще — крепкие и верные товарищи рядом. И сейчас помнится Людас Симанускас. У него было правило — первым подставь плечо. И других учил тому же.
Когда Закраускас стал бригадиром, самую трудную ношу брал на себя. Приходил на смену раньше всех. И пока ребята переодеваются, он уже на причале торопит крановщиков, воюет с начальником района за порожняк.
— Будут вагоны, — успокаивает тот.
— Вы мне сейчас их покажите.
— Ну и настырный же человек.
