Эмили вернулась из Японии несколько дней спустя после дня рождения Адриана, с охапками подарков, чтобы компенсировать свое отсутствие. Наш сын не обиделся на нее. Он даже спросил, может ли он тоже стать моделью, чтобы позировать вместе с ней.
Воспользовавшись неделей отдыха, она начинает обучать его тонкостям профессии — как двигаться, как позировать, — и он учится невероятно быстро, словно это врожденное умение. Вооруженная своим пленочным фотоаппаратом, она усиленно снимает его. Когда я возвращаюсь к своим наброскам, в доме раздаются щелчки фотоаппарата и взрывы смеха, более дружные, чем когда-либо.
Но Эмили немного беспокоит меня. С каких пор ее смех уже не поет?
Проходит несколько месяцев. На носу осенние показы.
— Отец?
Я поднимаю взгляд от образцов тканей — у меня еще остаются сомнения, какую ткань использовать, надо будет спросить мнение Эмили, когда она вернется из Нью-Йорка…
— Да, Адриан?
— Мама сердится на меня?
Я пораженно смотрю на сына, всё еще одетого в костюм для фехтования. Он очень серьезен.
— Конечно, нет, что за мысли.
— Значит, она грустит?
— Не думаю. У нее много работы, ты же знаешь.
Адриан задумчиво опускает голову.
— Ладно… Но почему она больше не смотрит мне в глаза, когда я разговариваю с ней?
Эмили действительно молчалива в последние несколько недель. Но это просто потому, что она загружена работой…
Мой сын с надеждой ждет ответа, но я не знаю, что еще ему сказать. Я ограничиваюсь тем, что немного удивленно хлопаю его по плечу.
Подумать только, ему уже тринадцать. Я не заметил, как он вырос…
Один из многих зимних вечеров.
Тихий особняк. Огонь в камине в гостиной.
— Де… Депрессия? — недоверчиво восклицаю я.
Голос у Эмили безразличный, монотонный. Она с отсутствующим видом вертит бокал с вином, заставляя его сверкать.
— После болезни Адриана. Так говорит психиатр. Якобы я не могу смириться с тем, что он больше не нуждается во мне.
Дрожь в голосе выдает ее. Она задета гораздо больше, чем хочет показать. Я огорченно беру ее за плечи:
— Эй. Посмотри на меня.
Ее усталые зеленые глаза колеблются, а потом смотрят в мои.
— Эмили, это нереально, с тех пор прошло уже четыре года. Мы найдем кого-нибудь другого, чтобы помочь тебе.
Она кладет голову мне на плечо и вздыхает:
— Нет. Думаю, он прав. У меня не получается привыкнуть. И, возможно, сосредоточившись на его болезни, я могла абстрагироваться от того, что не в порядке со мной.
Я неуверенно обнимаю ее.
— То есть?
— Я не чувствую себя матерью. Я слышу, как другие говорят об этом чувстве, и… Я не помню, чтобы испытывала подобное. А ведь должна бы, правда? Правда?
Ее руки сцепляются у меня за спиной. Она приглушенно всхлипывает. Я обнимаю ее крепче.
— Я не понимаю почему! Я так люблю Адриана! Но, Габи, я… я боюсь!
О, Эмили.
Я настоял, чтобы Эмили замедлила ритм работы. Это происходит не без конфликтов — в конце концов, скоро начнется сезон весенних показов.
Мы ссоримся. Но какая пара не ссорится?
Приближается прекрасное время года. Как каждый год, Адриан скрупулезно принимает таблетки — на случай если вернутся приступы астмы. Но всё хорошо.
Я увожу их на каникулы — на этот раз в Японию, далеко от Токио, лихорадочной столицы, в горы — туда, где редко встречаются туристы. Нам всем троим это идет на пользу. Эмили понемногу расслабляется.
А потом однажды мое внимание привлекает странно знакомый пейзаж. Я улыбаюсь:
— Смотри-ка, напоминает Юньнань. Это было наше последнее путешествие с Адрианом…
Она смеется и машет нашему сыну, который ушел побродить немного дальше.
— Мы никогда не путешествовали с Адрианом, Габриэль. Он был слишком слабым!
— До того, как он заболел, я хотел сказать.
— Адриан всегда болел…
Я молча смотрю на нее. Она в ответ вопросительно смотрит на меня.
— Что такое?
— Ты забыла?
— Забыла что?
— Но… Тибет и потом Китай, конечно! Мы завершили наш тур провинцией Юньнань. И Куньмин, и птичий рынок!
— Мы действительно делали остановку в Тибете в юности, Габи… Но Юньнань? Уверена, что нет.
— Но в конце концов! Именно там встретились Нууру и Дуусу. Наши квами!
Она задумчиво хмурится:
— Наши… «квами»?
Проходят недели. Эмили в итоге вспомнила квами, но, когда я говорю с ней о них, ее ответы остаются нерешительными и расплывчатыми. Я боюсь понять, что происходит.
Я нахожу фотографии наших путешествий с Адрианом. Как всегда, объектив не может запечатлеть магических созданий, так что их нигде нет. И все-таки я показываю снимки Эмили. Она избегает обсуждения под предлогом того, что для нее всё еще слишком тяжело об этом говорить, поскольку именно во время одного из этих путешествий Адриан заболел. А значит, по нашей вине.
Я настаиваю, но она всё больше и больше уклоняется. Иногда она становится нетерпеливой и даже агрессивной, а потом резко меняет тему.
Ее командировки за границу становятся чаще. Вернувшись в особняк, она запирается в своей мастерской на чердаке. Порой она почти не приближается к Адриану.
Я рассказываю ей наши истории, то, что мы пережили. Я намекаю на Нууру и Дуусу. В самом начале она смотрела на меня как на мечтателя.
Но теперь она считает меня сумасшедшим.
Отголоски.
Ссоры.
