И боль разливается, удесятеряется. Я кричу, что есть сил, и становится еще хуже. Мой голос отражается от обломков, задушенный, но оглушающий.
— Маринетт?
Тикки.
Я плачу. Я плачу. Я издаю стон. Мне больно, мне так больно!
— Маринетт! МАРИНЕТТ!
Я не думаю, я уже не думаю. Я больше не могу.
Пожалуйста, пусть это прекратится!
Пожалуйста!
Красно-серебристая вспышка. Звуки скрежета — десятками, сначала далекие, потом всё более близкие. Тяжесть на моей спине исчезает. Боль становится чуть ли не сильнее, но, по крайней мере, я могу дышать.
— Маринетт, держись!
Еще одна вспышка. Глухой грохот. Давление на ноги в свою очередь растворяется. Темнота становится не такой глубокой. Порыв ледяного ветра омывает мое лицо, и я открываю полные слез глаза. Дрожащая — от холода, от боли, — я пытаюсь свернуться на снегу, но боль достигла высшей точки. Всё тело охвачено острым жжением, которое пульсирует в ритме сердцебиения.
Пожалуйста, хватит, хватит!
— Всё будет хорошо! Оставайся со мной, Маринетт!
На мой лоб ложатся две теплые точки. Меня насквозь пронизывает странно теплая волна. Целительная. На короткое мгновение боль отступает, потом возвращается сильнее, чем раньше. Я издаю стон, дыхание прерывается, я едва не теряю сознание. Сердце колотится в висках.
— О, моя бедняжка… Держись, моя Ледибаг. Пожалуйста!
Я не могу.
Я тону. Всё останавливается.
Шепот. Свист.
Меня накрывает теплое присутствие — словно надо мной сомкнулись две гигантские острожные ладони. Я словно в невесомости. Что-то ласкает меня, будто ветерок, будто дуновение. Раз, два. Снова и снова.
Словно бы Тикки. Словно бы мое Чудесное Исцеление. Но это более могущественное, более… непривычное. Знакомое, однако оно мне не принадлежит.
Я приоткрываю глаза, задерживая дыхание в надежде меньше мучиться. У меня ощущение, что я плыву, однако я не покидала землю. Вокруг меня туда-сюда носится блуждающий огонек — быстрый, сверкающий. Его красный свет омывает меня, теплый, успокаивающий, кажется, он проникает под кожу, сосредотачивается в каждом моем суставе, пульсирует в моих венах. Боль всё еще здесь, меня охватывает паника от одной мысли, что она снова обострится.
Но она наоборот стирается. Понемногу.
На моих глазах, затуманенных слезами, раненая рука начинает покрываться мурашками, дрожать. Глубокий порез на ладони понемногу закрывается. Большой и безымянный пальцы — посиневшие, неузнаваемые — возвращают себе привычную форму и цвет. Я сворачиваюсь клубком в этом чудном обволакивающем меня объятии, успокаивающем и укрепляющем. И, не теряя бдительности, осторожно вдыхаю: сломанные ребра больше не чувствуются, а легкие раскрываются, наполняются, словно первого сражения с Мастером Фу никогда не было. Ноги горят и зудят так сильно, что я морщусь, но они, наконец, отвечают мне. Постепенно они перестают причинять мне боль, как и всё остальное.
Я сворачиваюсь в снегу, испытывая такое облегчение и успокоение, что мне хочется плакать.
— Тикки.
— Ш-ш-ш, моя Ледибаг. Всё хорошо.
Голос Тикки странно серьезный и мягкий — почти человеческий, — но поющий, как если бы она улыбалась. Новая целебная волна поднимается по позвоночнику, бодрящая, потом фокусируется на перевязанной щеке. Ожог потрескивает, но я покоряюсь, закрыв глаза, доверяя. Жгучее ощущение под повязкой, к которому я давным-давно привыкла, исчезает.
— Вот. Готово.
Последняя волна тепла касается моих век, словно ласка, словно вытирая мои слезы. А потом всё исчезает. Возвращается тишина.
Я вдыхаю, выдыхаю. Начинаю снова — долго, глубоко. Никогда бы не подумала, что одна лишь возможность дышать может быть настолько… приятной. Благотворной. Чудесной. В слезах, я благодарно зарываюсь в тепло анорака. В других обстоятельствах я бы охотно осталась здесь, насладиться моментом и даже подремать. Но уснуть кажется невозможным, поскольку мной овладела новая неожиданная энергия.
Как после Чудесного Исцеления… в десять раз сильнее.
Вдали раздаются неразличимые вопли, звуки взрывов. Я сглатываю, уже не со страхом, но решительно — я должна вернуться. Я, наконец, открываю глаза.
Ночь, но снег под круглой полной луной сияет молочным отблеском. Снова падают крупные хлопья. Я одна посреди кратера, вырытого в обломках серверов Парижа-Пикселя. Наверное, Тикки отбросила и свалила в кучу обломки, торопясь вытащить меня из металлической ловушки. В нескольких сантиметрах от моих невредимых ног лежит гигантская пирамидальная голова робота Геймера. Одна из граней причудливо сверкает, мокрая от неизвестной жидкости.
Сердце подпрыгивает: снег повсюду вокруг меня не белый, а красный. Красный от крови. Я рывком сажусь, тяжело дыша, и нервно отряхиваю одежду, тоже ставшую невредимой. Мне некогда задерживаться.
Потом, потом тревоги.
— Тикки? Нам надо идти, Черному Коту нужна помощь!
Мой шепот отражается от окружающих меня стен из обломков. Мой взгляд привлекает потрескивание и красное свечение: блуждающий огонек потрескивает прямо на снегу, трепеща, словно маленькое пламя.
— Тикки?
Красный свет мягко гаснет. Тикки снова становится осязаемой. Глаза закрыты, усики опущены, она не реагирует.
