— Знаю, ночь была тяжелой для всех, но, пожалуйста, держитесь. На рассвете всё будет закончено. Что бы ни произошло после… Будьте мужественны. Этот город и его жители сумеют подняться, я знаю.
Она замолкает, видимо, подбирает слова. Потом в последний раз улыбается в камеру и протягивает руку, словно чтобы взять ее.
— Чудесное Исцеление!
Объектив дрожит и направляется в небо. Картинка смазывается, и все экраны гаснут. Я издаю стон.
— Нет!
Но окно закрывается, значок — божья коровка — в углу экрана исчезает. В комнате царит мертвая тишина. Потом слышится свист, знакомая сверкающая волна появляется сквозь стены, омывает кровати и людей красно-черно-серебряным потоком. Она быстро исчезает, и возвращается тишина.
Голова болит меньше, а ломота успокаивается. Я удивляюсь, что мне не хватает воздуха, а потом понимаю, что надо дышать. Слеза скатывается по щеке, я стираю ее неуверенной рукой. Я не знаю, почему плачу, но не могу остановиться.
— А… лья?
Я дергаюсь, вырванная из ступора. Нино смотрит на меня сквозь ресницы. Его дрожащая рука протягивается по одеялу. Я тут же хватаю ее.
— Нино!
Он слабо отвечает на мое пожатие. Его растерянный взгляд бродит по занавескам и потолку, и я угадываю его немой вопрос.
— Было нападение акумы, — бормочу я, — ты был ранен, но теперь всё хорошо. Мы в больнице. И Ледибаг… Ледибаг разбирается с проблемой.
Рядом проходит медсестра и при виде меня останавливается, явно собираясь отправить меня обратно в кровать, как было с Розой. Я бросаю на нее умоляющий взгляд, и она просто кивает.
Что-то касается моей щеки. Это Нино — он медленно вытирает новую слезу. Он хмурится, кажется, собирает все умственные и физические силы, чтобы произнести несколько слов.
— …всё хорошо?
Я покорно кладу телефон и сильнее сжимаю его ладонь. Я киваю и с тяжелым сердцем улыбаюсь.
— Всё хорошо.
На самом деле, нет. Всё не хорошо. Мне грустно, мне страшно.
Поскольку это сообщение Ледибаг, хотя и ободряющее, хотя и вселяющее надежду… звучит как прощание.
Возле уха раздается писк. Всего несколько минут до снятия трансформации…
Я невозмутимо окидываю взглядом окрестности. Улица и ее здания по-прежнему разорены. Чудесное Исцеление едва погасило пламя на нескольких горящих машинах немного дальше.
— …опять лишь частичный результат. Будем надеяться, хотя бы передача прошла хорошо. Ты смог всё снять?
— Да, у нас на всякий случай осталась копия ее объявления. Но у меня телефон почти разрядился…
Забыв о перешептываниях позади меня, я опускаюсь на одно колено, в горле стоит ком. Сдержанными движениями я раздвигаю пепел, открывая эбеновую крышку. С предосторожностями беру ее обеими руками, аккуратно достаю из обгоревших обломков…
— Ледибаг? Эта Чудесная камера была впечатляющей. Она правда позволила передать ваше сообщение всему Парижу?
…но дерево рассыпается между моих пальцев. Шкатулка распадается на тысячи кусочков среди пепла. Я прикрываю глаза и подавляю разочарованный крик. Возможно, это было нашей последней надеждой.
Нет! Нет…
— Ледибаг?.. Пожалуйста, позвольте пойти с вами в Лувр.
Я глубоко вдыхаю и проглатываю слезы. Отряхиваю ладони, избавляясь от серой пыли, а потом намеренно неторопливо встаю.
Оставайся бесстрастной, Ледибаг. Еще немного.
— Кто-то должен транслировать вашу историю. Я могу этим заняться!
Я поворачиваюсь к Надье Шамак и ее оператору, которые, когда я пришла, уже рыскали в поисках информации об Изгнаннике. Их одежда видала лучшие дни, но они ни капли не потеряли стойкости. Чудесное Исцеление почти никак не повлияло на материальный ущерб, зато их раны частично исцелились — тем лучше.
Журналистка приближается, профессионал до кончиков ногтей:
— Мы будем держаться незаметно.
— Мадам Шамак, у вас же есть маленькая дочь, не так ли?
Она недоуменно застывает:
— Конечно. Манон в безопасности со своим отцом.
— Но она наверняка беспокоится за вас. И ей нужна ее мама.
Я сохраняю спокойствие, но эта готовность рисковать давит на меня. Я бы дорого заплатила только за то, чтобы быть уверенной, что с моими родителями всё в порядке, что они в безопасности где-то далеко от центра города. Надья же выглядит искренне растерянной. Оператор позади нее за неимением привычной аппаратуры начал снимать нас на свой телефон. Я делаю вид, будто не замечаю объектива.
— Пожалуйста, Надья. Отправляйтесь со своим коллегой в безопасное место.
Надья пытается ответить, но я позволяю себе жестом перебить ее. Я видела, что она сумела совершить как Аудиматрица, и знаю, под безрассудной горячностью у нее прячется обостренное чувство ответственности за безопасность как можно большего количества людей.
— Вам я могу сказать: прекращение военных действий с Изгнанником лишь временное. Ситуация вскоре может выйти из-под контроля, и мы не хотим рисковать безопасностью гражданских. Надья возвращайтесь к себе и убедитесь, что к моему сообщению прислушались. Пока Изгнанник не исчезнет, надо, чтобы все держались в стороне от Лувра.
Надья, похоже, колеблется. Я подкрепляю просьбу последней уверенной улыбкой:
