Постояли, погрустили да и потянулись журавлиным клином в обратный путь. Отдалился и затих в лесных зарослях шорох шагов в пересохшем позапрошлогоднем сушняке, а возле свежей могилы все еще оставался Артем с Клавой и Ксендзом. Невидящий, посеревший, он исступленно уставился в пятиконечную фанерную звездочку среди хвои и приувядших болотных трав, а с его обескровленных уст чуть не срывалось: что же случилось с тобою, дружище? Почему ни словом никому не обмолвился о своем путешествии в Киев?.. В ответ лишь всхлипывали под дуновением утреннего ветерка молодые березки да тяжело вздыхал поодаль старый бор. А тайна, большая тайна, которую Микола унес с собою в могилу, осталась неразгаданной.
— В Киев нужно кого-то послать… — как-то странно и вроде бы даже неестественно прозвучали в изболевшейся тишине слова Ксендза.
Вздрогнул Артем, скользнул вокруг рассеянным взглядом и утвердительно кивнул головой. Дескать, в Киев в самом деле нужно кого-то немедленно послать. Но вдруг в глазах его промелькнула тревога: «Но ведь это же на неминуемую смерть посылать… После учиненного нами в Пуще-Водице тарарама там, наверное, сейчас такое творится… Кого же послать?»
— Я пойду. — Клава будто угадала его смятение.
— А Ляшенко? Как он, в таком тяжелом состоянии, останется без врачебного надзора?
— Данила нужно переправить в Бантыши к Коздобычу. Боюсь, ему без хирургической операции не обойтись. А тут… тут и здорового комары заедят.
— Хорошо, подумаем. — Артем набросил на голову просоленную от пота фуражку.
В глубокой печали тронулись к лагерю, где каждого из них уже ожидала тысяча и одна забота. Еще с вечера нынешний день был объявлен «санитарным»: после многодневных изнурительных переходов партизанам предоставлялась возможность вымыться, побриться, привести в порядок обувь и одежду. А для командиров он должен был стать авральным. Отряд только обжился на новом месте, и в первую очередь нужно было позаботиться о размещении людей и служб, тщательно проверить и уточнить систему сторожевых постов и «секретов», наладить оперативную связь с «маяками». Направляясь к Змиеву валу, Клава мысленно прикидывала, как развернуть госпиталь. Ксендза беспокоила мысль, кого все-таки отправить на разведку в Киев, как обеспечить доставку информации от своих людей из окружающих сел и городков. А что касается Артема, то он даже не представлял, с какого конца приниматься за дело. Ведь необходимо было как можно скорее основательно проанализировать действия отряда в последних боевых операциях, подыскать замену Заграве, составить детальную программу ежедневных учебных занятий партизан с учетом опыта похода на Пущу-Водицу, продумать, где, когда и каким образом нанести по врагу ряд отвлекающих ударов, устроить тайные укрытия для хранения трофейного оружия, заложить продовольственные базы… С чего здесь начинать, чему отдать предпочтение? Если бы хоть Ляшенко был на ногах. Теперь вся тяжесть этих хлопот легла только на его плечи.
За невеселыми размышлениями они и не заметили, как зашелестели впереди заросли, и в тот же миг из них выскочил Федько Масюта. Запыхавшийся, раскрасневшийся, чем-то возбужденный.
— Товарищ командир, новость: вернулся Заграва!.. — выпалил он, не переводя дыхания. — Вместе с Хайдаром… Они сейчас в шалаше начальника штаба, — радостно сверкал светлыми глазами Федько. — Товарищ Ляшенко за вами послал…
И тут у Артема словно бы спал железный обруч с головы; невыразимая радость и приглушенная боль, слепой гнев и необычайное облегчение забурлили в груди.
Как взбирались по крутому склону, как потом скатились с гребня вала вниз, не помнили ни Артем, ни Клава с Ксендзом. Пришли в себя лишь в заполненном кизяковым дымом шалаше, где на ветках хвои лежал осунувшийся Ляшенко, а рядом с ним сидел заросший до самых глаз огненно-рыжей щетиной Заграва. Оглянувшись на командира, он вскочил на ноги, выставил, будто напоказ, свои крепкие ровные зубы, распростер для объятий руки — и наткнулся на холодный взгляд.
— Что все это означает? — спросил с порога Артем. — Как понять твое исчезновение?
— Все как-то так случилось, товарищ командир… Но я объясню, все объясню…
— Кому нужны сейчас эти объяснения, если из-за тебя кровь пролилась. За такое наказывать следует! Чтобы одарчуковщиной и не пахло в отряде!
— Виноват, признаю, виноват. — Он взглянул на почерневшего от мук Ляшенко, и вдруг глаза его набухли слезами. — Так что наказывайте, судите самым жестоким судом…
И тут подал голос Ляшенко:
— Не нужно об этом, друзья. Василь здесь ни при чем. Виной всему — слепой случай. А на месте Василя, если хотите знать, я поступил бы точно так же. Вы только послушайте его…
Спокойный голос Данила, его по-детски доброжелательная улыбка мгновенно пригасили пламя, бушевавшее в груди Артема.
Неизвестно почему, но на него всегда успокаивающе действовали и голос, и улыбка, и даже взгляд этого душевного, мягкого человека.
— Пускай говорит. Только коротко!
