Сначала они шли через вязкие капустные грядки, а потом через заросшую пыреем межу, обсаженную шелестящей, уже пожухлой кукурузой. Вскоре вырвались на глухую сельскую улицу с крутыми глинистыми обрывами. Кирилл осмотрелся по сторонам и теперь только успокоился. Он сразу же узнал и оббитую дождями, перекособоченную пустую хатенку поодаль на пригорке, все обитатели которой еще прошлой зимой неизвестно куда исчезли, и большой колодец, в котором с недавних пор почему-то топились горобиевцы и от которого все отреклись, и могучую стену чертополоха на месте сожженного подворья колхозной ударницы Килины Шапар. Ничего не изменилось в Горобиях с тех пор, как они с Ксендзом побывали здесь на трофейном «опеле». Разве лишь еще больше порыжел придорожный спорыш от зноя да еще сильнее застоялась тишина вокруг.
Чтобы избежать любопытных глаз, партизаны, пригибаясь к земле, направились к отдаленной площади, в центре которой в утренней мгле зловеще возвышалась виселица. Примерно в сотне метров от этого страшного места свернули направо в переулок. А через минуту-другую переводили дыхание уже под высокими дубовыми воротами с жестяной обшивкой на могучих столбах.
— Вот и причалили! — Кирилл вытер со лба пот кубанкой и взялся за щеколду.
Но ворота оказались запертыми изнутри. И тут Мансур Хайдаров, не сказав никому ни слова, подошел к плотному забору из струганых досок, подпрыгнул, ухватился за верхнюю кромку. Не успели спутники понять, что затеял «моя-твоя», как он легко подтянулся на руках и перемахнул через забор. И в тот же миг там осатанело залаяли собаки, звякая цепями.
— Боюсь, без штанов останется Хайдаров… — произнес кто-то обеспокоенно.
Но вот калитка открылась, и Мансур, сверкая белозубой улыбкой, почтительно склонился перед хлопцами в низком поклоне:
— Ходи сюда всем аулом, дорогой гость будешь…
Семеро вошли в уютный, зажатый со всех сторон постройками двор, посреди которого возвышался старый берест. Поодаль красовалась рубленая, на высоком фундаменте хата на две половины, под железом, рядом с ней — сарай для дров, дальше — сенник, конюшня, свинарник, курятник. Все добротное, новенькое, сколоченное на долгие годы. Тут явно хозяйничал человек, уверенный в своем будущем.
— А собаки куда девались? — завертел головой Пилип Гончарук, для которого еще с детства пес был чуть ли не самым страшным зверем.
— Хе-хе… — лукаво сощурил узкие глаза Мансур. — Серко башка хороший имеет. Нюхом стреляй почуял, сразу хвост поджимал, будка удирал…
— Ну, если уж тебя здесь и псы признали, то валяй зови хозяина, — оценивающе осматривался вокруг Колодяжный, прикидывая, как отсюда в случае чего лучше всего ускользнуть.
Не успел Хайдаров и шага сделать к высокому крыльцу, как там появился величавый старикан с палкой. Высокий, осанистый, с длинной седой бородой и смолисто-черными густыми бровями на аскетически обескровленном лице — ну, апостол апостолом! Не выражая ни тревоги, ни удивления, он сурово спросил:
— Кто такие будете? Какие дела привели вас сюда?
Из группы выступил вперед Колодяжный:
— Прослышали мы от добрых людей, что живет в этой благословенной обители портной — мастер на все руки. Вот и прибыли мы из неблизких краев, чтобы спросить: не сошьете ли нам здесь картузов? В шапках что-то жарковато, — рассудительно, с достоинством, как и советовал Ксендз, произнес Кирилл условную фразу и снял пропотевшую кубанку.
В соответствии с планом Ксендза Мефодий должен был откликнуться на это условной фразой-паролем. Только он почему-то не торопился с ответом. Торчал, опершись на отполированную ладонями палку, и придирчивым взглядом из-под нахмуренных бровей сверлил прибывших. И тут Кирилла внезапно обожгла зловещая мысль: «А что, если он узнал меня?.. Хотя виделись мы мельком и был я в эсэсовском мундире…»
— Ну так как с картузами? — побуждает горобиевского старосту к разговору Кирилл.
— Да знаете, добродеи, ошибочка у вас вышла… — не очень охотно подал голос Мефодий. — Не шью я картузов. И никогда не шил. Это лишь фамилия у меня Кравец[10]. А наше дело — плотницкое. Все, что вокруг видите, вот этими руками сработано.
От сердца у Кирилла малость отлегло. Апостолоподобный человеконенавистник все-таки ответил паролем. Не совсем, правда, так, как предполагал Ксендз, но откликнулся.
— А нам и хороший плотник пригодится. Может, войдем в хату да там и поговорим о делах?
Однако Мефодий будто и не слышал намека. Переставлял с места на место палку, пожевывал усы, а с приглашением не спешил.
— Если уж так жарко в шапках… — взвешивая, будто на весах, каждое слово, промолвил он после продолжительного раздумья. — Есть, правда, у меня один картуз завалящий. Еще от царя Миколки, в сундуке пылью покрывается. Если уж вам невмоготу, пошли, примерите.
Все спутники Кирилла двинулись к крыльцу. Но старик, будто защищаясь, вдруг поднял над головой палку:
— Да не всем скопом! Картуз-то один… Кто среди вас старший? Ты? — ткнул пальцем в Кирилла. — Вот ты первым и примеряй.
