— Ну и дела: генерал — и с кнутом!.. Что он у вас за птица?
Вопрос был поставлен словно бы между прочим, с этакой невинной наивностью и равнодушием, но Кирилл сердцем почувствовал: это равнодушие коварно нарочитое, на самом деле Квачило буквально сгорает от нетерпения из первых рук получить информацию о знаменитом партизанском вожаке. Он, конечно, не стал пускаться в разговоры о своем командире, а поступил так, как делал всегда в жизни, когда его расспрашивали о вещах, о которых он не желал ничего говорить.
— Тебе сколько лет? — ни с того ни с сего обратился он к Квачило.
Тот обескураженно захлопал глазами, глуповато ощерился, обнажив два ряда крепких неровных зубов:
— Ну, допустим, тридцать с гаком…
— Видишь, только тридцать, а ты в старики прешься. Запомни: кто много знает, быстро состарится. Так что не суй нос куда не просят.
— Больно он мне нужен, этот генерал с кнутом… Самодур, наверное, старорежимник!
— Какой уж есть, таким и будет: менять не собираемся…
На этом и прервался разговор. И уже не завязывался, пока с речки не возвратились посиневшие от холода хлопцы. Дрожа, они быстро натянули на себя одежду, почистили сапоги, причесались. И вдруг стали словно бы моложе и красивее. А главное — исчезла усталость, прошла дремота, которая не давала им покоя перед этим.
— Так вот что, товарищи, наш поход близится к концу, — объявил Колодяжный, выстроив хлопцев в шеренгу. — Неподалеку отсюда, за пригорками, начинается село Горобии. Там сделаем дневную остановку. Уточняю: дневать будем на подворье нашего старого друга Мефодия Кравца. Не забывайте, он — местный староста. Так вот, настоятельно прошу ничем не скомпрометировать его в глазах оккупационных властей. Слышали приказ командира: своих людей на местах мы должны беречь как зеницу ока. Ясно?
После вчерашней детальной инструкции Ксендза хлопцам одно ясно: все эти слова сказаны не для них, а для того гестаповского оборотня, который горбился рядом с Хайдаровым.
— За мной — шагом… — И Кирилл первым двинулся вдоль берега реки.
Они шли по извилистой ложбинке, а вокруг разгорался погожий летний рассвет. Постепенно блекли, угасали, будто растворялись в ночной синеве, звезды, а над горизонтом по-молодому просветлялось и вот-вот должно было вспыхнуть радужными красками небо. С каждой минутой горизонт расширялся, и из серой безвести выныривали то кусты, то холмы, то копны на стерне. Как только спутники Кирилла обогнули глинистый пригорок, оказались возле левад, за которыми начинались Горобии. И невольно замедлился их шаг, нахмурились, посуровели лица.
Об этом селе в округе шла недобрая слава. Говорили, что в Горобиях чуть ли не ежедневно неизвестно куда исчезают люди. Выйдет человек ранним утром к колодцу по воду или выгонит на пашню скотину и не вернется. Ведро или там веревка останется, а человек словно бы в безвесть канет. Сколько потом всем обществом ни искали загадочно исчезнувших, но так ни одного и не нашли. Не возвращались оттуда часто и люди из других сел, которых судьба ненароком заводила в Горобии. Одним словом, с каждым днем все более тугой клубок зловещих слухов наматывался вокруг Горобиев, но доподлинно никто не знал, что же все-таки там происходит.
Первым в эту кровавую тайну проник не кто иной, как Ксендз, когда его люди случайно схватили на Чернобыльском тракте местного гебитскомиссара. Именно от него и стало в деталях известно про «горобиевский метод» укрощения «туземцев». Никаких особых секретов в этом методе не было, просто оккупационные власти предоставили местному старосте Мефодию Кравцу, который успел завоевать их полнейшее доверие, чрезвычайные полномочия в борьбе со скрытыми большевистскими элементами. И Мефодий Кравец умело воспользовался этими полномочиями. Прежде всего он сформировал из зятьков и племянников банду, одел ее в мундиры полицаев и приступил к делу. Нет, он не устраивал массовых экзекуций, не агитировал сотрудничать с новыми хозяевами, он просто бродил с палкой в руках по селу, всем кланялся и приветливо улыбался, а одновременно прислушивался, кто о чем говорит, да зорко присматривался, кто чем дышит. Видимо, по его примеру полицаи тоже не носились с нагайками по Горобиям, не хватали каждого встречного за грудки и не избивали в кровь, когда нужно и когда не нужно, как это водилось в окрестных селах, а лишь бесшумно, будто для порядка, совершали утренние и вечерние обходы и потом скрывались за дубовыми дверями местной управы. И мало кто замечал, как ежедневно с наступлением сумерек слетались они черным вороньем в дом своего заправилы. Еще на пороге лихо срывали с голов картузы, размашисто крестились, а затем чинно рассаживались по скамьям, не забираясь лишь на самое главное место в красном углу. Рассаживались и молча ждали, пока закончит свою вечернюю молитву Мефодий, который каждодневно — и об этом в Горобиях знал стар и млад — проводит перед образами на коленях не один час.
