— Наш успех в значительной мере зависит сейчас от вас. Гауптштурмфюрер надеется на вашу помощь. А что касается коней, то они будут возвращены через день-другой.
Демба одобрительно кивнул головой и повернулся к охраннику:
— Франек, натомясць подаць мий виезд. В тэй хвили!
Тот опрометью метнулся во двор.
— Напиеся пан кавици? — поинтересовался управитель.
— Не время! Меня ждут!
Постукивая красивеньким гребешочком по ногтям, Демба неторопливо прошелся по комнате. Как благородному хозяину, ему надлежало бы чем-то занять гостя, но он не знал, чем именно.
— Не обража пана тэн хлопськи струй? — бросил он брезгливый взгляд на одежду Кирилла.
Кирилл невольно тоже взглянул на свою видавшую виды одежду: что такого оскорбительного нашел в нем этот занюханный панок? И, чуточку помедлив, ответил с достоинством:
— Это не самые большие жертвы, на которые мы идем во имя победы.
— Розумем, розумем…
Вскоре возвратился запыхавшийся охранник и доложил:
— Выезд подан!
— В таком случае позвольте откланяться! — Кирилл по-военному откозырял и направился к выходу.
— Жичем добрей язди! — донеслось ему вслед.
Возле каменных ступенек в самом деле стояла ширококрылая бричка, в которую были впряжены откормленные рысаки, нетерпеливо бившие копытами по усыпанной мелкими камешками дорожке. Кирилл нащупал кнут, вожжи, уселся на передке и направил коней к забору, где в кустах его ожидали хлопцы. Одним махом все повскакивали на бричку, и тогда Кирилл дернул вожжи, огрел дембовских рысаков кнутом. Они дружно рванули вперед и галопом помчались по ночной улице.
— А сейчас куда? — удивленно спросил Гриц Маршуба, когда они вырвались за село.
По рекомендации Витольда Станиславовича их группа должна была провести день в Воропаевке, но Кирилл не решился здесь оставаться. А почему, сам себе не мог объяснить, не то что хлопцам. Он лишь коротко бросил:
— Едем в Пекари.
— Не к тамошнему ли старосте в гости? — вырвалось у Квачило.
— В гости или не в гости, а к старосте — факт. А тебе откуда это известно? — Кирилл умышленно приглашал его к разговору.
— Да вижу ведь, кто ваша опора на местах… У вас что — вся власть в краю куплена?
— А это уж, дорогой мой, военная тайна.
— Да она ни к чему мне. Я просто так…
— Я тоже просто так.
— А вообще здорово! — восторгался вслух Квачило. — Немецкие ставленники на службе у партизан… Теперь понятно, почему карательным экспедициям не под силу одолеть генерала Калашника.
— Не спеши с выводами. Скоро еще не такое узнаешь…
Подобными намеками Кирилл еще больше разжигал и без того обостренное любопытство Квачило. Пусть, мол, потешится человек тем, что именно ему удалось приникнуть к такому щедрому источнику партизанских тайн. Ведь гестаповские спецы, отправляя его в калашниковское соединение, наверняка знали (и от Квачило, разумеется, этого не скрывали), что, если он даже туда и попадет, за ним непременно установят тщательный надзор, будут устраивать проверки и испытания. Возможно, даже поручат казнить пленных немецких солдат или преданных рейху «туземцев»! И Квачило, лишь бы только стать равноправным среди калашниковцев, мог выполнить все, что от него потребуют в отряде, хотя не был уверен, удастся ли проскочить сквозь сверхплотное сито чекистских проверок. Но недаром ведь говорят: не родись красивым, а родись счастливым. «Наверное, — думал Квачило, — я все-таки в сорочке появился на свет, если судьба свела меня с этими примитивными простаками, которые, по всем признакам, были калашниковскими связными». И он, чтобы поскорее сблизиться с ними, войти в их среду, тоже начал прикидываться этаким сельским простачком, который всему удивляется, всем восторгается.
Но как он ни старался, а зоркий глаз спутников легко подмечал в его фальшивой наивности гестаповскую выучку, заранее продуманную линию поведения. Только все делали вид, что ничего не замечают, обращались с ним как с новичком, зеленым, начинающим, чтобы усыпить бдительность и преждевременно не насторожить. Ведь самой главной их задачей было установить, каким же образом этот «родич» будет связываться со своими хозяевами в Киеве. Сколько ни думали командиры отряда, но так и не могли представить, как гестаповский агент может поддерживать со своим центром регулярную связь. Потому и поручили Колодяжному выяснить это на месте, окружив «родича» самым пристальным, но не навязчивым вниманием.
Основная роль отводилась Грицу Маршубе как «земляку» Степана Квачило и вообще компанейскому парню. Он должен был стать как бы второй тенью «родича», но такой тенью, которая никогда не попадала бы на глаза. Как и советовал Ксендз, Гриц не стал вешаться «земляку» на шею. Главное — признал в нем «лебединца» и промолвил ласковое слово. Потом заступился во время внезапной перепалки за Горобиями. А еще потом, когда они уже пробирались по воропаевским огородам, шепнул на ухо:
— Ты, Степа, с нашими не очень заедайся: они этого не любят. И вообще держись ко мне поближе. Я земляков в обиду не даю…
