— Ну, вам-то рекомендоваться нечего: за вас дела сами все сказали. А вот мне… — Прибывший нахмурил брови, потупил в землю глаза. А потом решительно произнес: — Так вот: родом я из этих мест, хотя и покинул их еще в детстве, а накануне войны несколько лет работал в Киеве. Оттуда и на фронт пошел. Точнее — фронт сам ко мне пришел. В июле прошлого лета, когда фашисты неожиданно прорвались в Голосееве и захватили Батыеву гору, всех нас, коммунистов, подняли по тревоге, наспех проинструктировали, выдали кому винтовку, кому пистолет, а кому просто гранаты и бросили к подножию той проклятой горы, которая уже раз сыграла зловещую роль в истории Киева. Мы должны были повести на штурм немецких укреплений ополченцев из трамвайного депо, пивзавода и музфабрики. Ночью первые поднялись в атаку и не остановились под пулеметным огнем, пока не достигли вершины. Правда, до самого утра по склонам Батыевой горы стекала кровь, но все же мы выполнили задание штаба обороны Киева. Вот таким, значит, выдалось мое боевое крещение. А потом…
Что было потом, Артем легко мог представить, потому что сам был участником этих событий. И все же с любопытством слушал о тревожных днях и ночах осажденного Киева, о великом самопожертвовании и немеркнущих подвигах киевлян, о тяжелом отступлении советских войск за Днепр и кровавых побоищах на полтавской дороге. И наконец, о трагедии на болотистых берегах Трубежа-Трубайла. Слушал и удивлялся, насколько схожи житейские стежки-дорожки этого человека с его собственными. Он тоже провел семьдесят два дня в осаде, тоже отступал под бомбами по полтавской дороге, щедро орошенной кровью, а на Трубеже, под селом Борщив, попал в окружение и потом затравленным зверем пробирался в Киев.
— Вы, вероятно, слыхали, что тогда творилось в городе, — продолжал свой рассказ Цымбал. — Уничтожение Крещатика… Бабий Яр… Повальные облавы и обыски. И расстрелы. На каждом шагу — расстрелы, расстрелы, расстрелы!.. Всяк, кто открывал дверь дома постороннему человеку, подписывал тем самым смертный приговор себе и своей семье. Благодарение судьбе, я имел в Киеве настоящих друзей. Они и пригрели в лихую пору, и накормили, отрывая от себя последнюю крошку, и утешили. Несколько недель провел я в подполье, не решаясь средь бела дня носа высунуть на улицу, а потом друзья свели меня с людьми, оставленными парторганами для борьбы в тылу врага. Но после массовых октябрьских погромов подполье только лишь начинало вставать на ноги. Поразмыслив, товарищи из подпольной группы на станции Киев-Товарный посоветовали мне, исходя из обстановки, покинуть Киев и отправиться в родные края на Житомирщину, где проживали мои сестры и двоюродные братья. Возвратиться, чтобы найти надежных людей, сформировать из них партизанский отряд, в который подпольщики могли бы переправлять киевских товарищей в том случае, если им будет угрожать провал. Вот так, значит, я оказался на Полесье с поддельными документами…
Резкостью жестов, выражением лица, слишком эмоциональной манерой вести разговор Иван Цымбал очень напоминал энергичного Заграву. Артем сразу же пришел к выводу: этот человек относится к тем натурам, которые рождены только для живого дела и угасают, никнут во время вынужденного безделья. Поэтому ему нетрудно было представить, как метался этот человек по полесским селам под видом мастера сапожного ремесла и присматривался, прислушивался к людям, из которых должен был выбрать союзников в будущих боях и походах.
— Ранней весной, когда прокатились слухи о появлении в этих краях Калашника, я, недолго думая, собрал надежных хлопцев и объявил о создании партизанского отряда. Нас было всего лишь семнадцать человек, но мы без колебаний покинули, так сказать, зимние квартиры и перебрались в леса. Только, наверное, в недобрый час начали мы это дело — нам сразу же не повезло. Не успели обжиться на новом месте, не успели провести ни одной настоящей боевой операции, как уже где-то на третий день Чупреевскую лесопильню, где мы было заночевали, окружили жандармы и полицаи. Как это случилось, до сих пор не могу понять, но пришлось нам, совершенно неопытным и плохо вооруженным, с боем вырываться из огненного обруча. Разумеется, не всем удалось вырваться. Одни погибли, другие растерялись — осталось нас только пятеро. Одним словом, отряд как таковой исчез, не появившись на свет…
