Какой долгой казалась эта минута присутствующим! Наверное, любимую никто из них не ожидал с таким нетерпением, как сейчас ждали голоса Москвы. Вот Павлюк выпрямился, смахнул ладонью пот со лба, застыл перед радиоприемником, как набожный паломник перед чудотворной иконой, а потом осторожно и словно бы даже с испугом прикоснулся к крайней черной ручке-кругляшке. От этого прикосновения что-то слегка треснуло в приемнике, и тотчас же под серебристым кругом репродуктора вспыхнуло, часто замелькало зеленоватое око. Павлюк смелее принялся орудовать другими ручками — комната наполнилась неприятным сухим треском, бульканьем, писком. Но вот в этом хаосе шумов послышалась какая-то мелодия, потом чаще начала прорываться скороговорка дикторов на незнакомых языках. Внезапно из динамика вырвался грустноватый голос: «…Ночью зарев кровавых свечение».
— Ура! Москва! — вскинув руку над головой, неистово закричал Заграва. — Товарищи, да это же голос Москвы!..
Не сговариваясь, все зааплодировали. Да, это был голос Большой земли. Прорвавшись сквозь огненные рубежи и преодолев расстояние, он наконец долетел к ним в неволю. Правда, лишь на короткий миг. Потому что из репродуктора снова послышались треск, шум, писк.
— Да перестань уже крутить! — сердито набросился на Павлюка Заграва. — Дай послушать!
Тот еще ближе приник ухом к приемнику, ища в эфире радиоволну Москвы, И наконец-таки нашел.
Кто где был из присутствующих, там и застыл, боясь пропустить хотя бы слово из репродуктора. И таким близким, понятным было это суровое фронтовое стихотворение, что, если бы диктор по каким-нибудь причинам прервал чтение, они без особых трудностей могли бы его продолжить сами. Конечно, не так складно и совершенно, однако продолжали бы не менее искренне и сердечно.
Не слушал, а буквально впитывал всем своим существом Артем этот грудной, полный огромной печали голос и чувствовал, как с каждым мгновением исчезают неизвестно куда все его мелкие сомнения, как сердце его проникается светлым возбуждением. Раньше он не раз слышал о великой силе поэзии, хотя самому никогда не довелось этого испытать, как-то не хватало времени на музыку и поэзию, а вот сейчас убедился, какой духовный динамит таится в подлинно поэтическом слове. Да и не только Артем. Зачарованный стихотворением, сидел, плотно закрыв глаза, Ксендз, и казалось, мыслями своими он устремился в далекие миры; отреченно уставился взором в потолок просветленный Данило, а по щекам беззаботного балагура Загравы вдруг скатилась слеза, которой он сейчас нисколько не стыдился.
А голос из репродуктора становился все более упругим, громким, он вскипал ярым гневом. В нем уже рокотали такая сила, такая уверенность, что они невольно передавались присутствующим:
Закончилась литературная передача. Из репродуктора потекла приглушенная музыка. Но никто даже не пошевельнулся ни в Семенютиной хате, ни за раскрытым окном на завалинке, где собрались потихоньку свободные от службы партизаны из отделения Семена Синило. Все затаив дыхание ждали вестей с фронтов. Что же там происходит? Долго ли еще ждать-выглядывать освободителей?..
«Передаем вечернюю сводку Советского Информбюро, — наконец объявил диктор и сделал короткую паузу. Но эта пауза почему-то показалась присутствующим зловеще-загадочной и невыносимо длинной. — В течение дня наши войска вели ожесточенные бои на окраинах города Ржева, юго-восточнее Клетска, северо-западнее Сталинграда, юго-восточнее Котельниково, а также в районах Прохладный, Моздок и к югу от Краснодара…»
Ржев… Сталинград… Моздок… Краснодар…
«Как неправдоподобно глубоко вгрызлись гитлеровские полчища в израненное тело нашей земли! Когда же настанет конец немецкому наступлению? Где тот священный рубеж, на котором Красная Армия остановит фашистского зверя и погонит в его же логово?..» — спрашивал себя каждый.
