Перуз вскоре заметил это жадное любопытство подростка и решил приобщить его к кузнечному делу. Однажды вечером, выполнив все заказы Проня, какие тот собирал по селу, Перуз вручил Ивану молот и, вынув из огня побелевший швеллер, сказал: «А ну-ка, познакомься с ним!» Только не получилось у Ивана знакомства: швеллер не поддался, молот отскакивал от него в разные стороны, не слушался. Кузнец рассмеялся и посоветовал парнишке не силой, а умением укрощать металл.
С тех пор почти каждый вечер он показывал, как нужно обращаться с разным кузнечным инструментом, как отпускать и закалять железо. И все чаще и чаще они допоздна засиживались в кузнице, потом и ночевать в ней стали. А как затихли февральские морозы и начались весенние оттепели, вообще перебрались сюда на постоянное жительство.
Вот так началась Иванова наука. И совпала она с самыми светлыми и радостными его днями. Потому что впервые в жизни никто не пинал и не обижал его только потому, что он не мог дать сдачи, никто не упрекал куском хлеба и не клеймил презрением. Перуза менее всего интересовало, кто да откуда его помощник. Перуз обращался с ним как с равным, ценил за старательность и сообразительность в работе. И как с родным, щедро делился секретами своего тяжелого ремесла. Потому, когда повеяло теплом и Пронь заикнулся было, что пора уже кое-кому менять кузнечный молоток на пастушью герлыгу, Иван наотрез отказался возвращаться в подпаски. Правда, Пронь не очень на этом и настаивал: что ни говори, а иметь в хозяйстве кузнеца было значительно выгоднее, чем какого-то там презренного подпаска. А кроме того, были у него собственные жгучие хлопоты.
Мотаясь где-то по ярмаркам, прослышал он краем уха от «знающих» людей, что вскоре должен начаться большой крутеж в жизни, что якобы уже разослан повсюду такой приказ, чтобы по селам забирать у хлеборобов все под метлу, обобществлять и создавать какие-то новейшие коммунии — колхозы. Что это такое, Пронь не знал, да и знать не хотел, но всем существом своим почувствовал: приближается неотвратимый конец его привольной жизни. Поэтому бессонными ночами уже не прикидывал, как расширить свое хозяйство да приумножить богатство, а сушил мозги над тем, как бы уберечь от коммунии нажитое добро. А что нелегко будет его уберечь от сельской голытьбы, вместе с которой он и сам когда-то яростно разрушал панские дворцы да экономии, нисколько не сомневался. Ведь ни землицу, ни скотинку, ни всякий там товар и инвентарь за пазуху не спрячешь, а самые крепкие замки, даже стены — от комбедовцев защита весьма ненадежная. Так вот, обмозговав ситуацию, взвесив ее вдоль и поперек, Пронь решил перехитрить, обвести вокруг пальца сельских голодранцев.
Пока они изучали азбуку в ликбезе да митинговали на сходках, Пронь тайком начал сплавлять все со двора на базар, набивая кожаный кошелек звонкими червончиками. В Терпении давно привыкли, что он вечно носится по ярмаркам, что-то там скупает да перепродает, поэтому никто не обратил особого внимания на то, как стремительно опустошается хозяйство Проня. А когда наконец беднота приняла единодушное постановление ликвидировать этих мироедов как класс и организовать коллективное социалистическое хозяйство, на кулацком подворье Проня Дрочило не оказалось даже палки подходящей.
Не было уже к тому времени и Проня. Прихватив наторгованные червонцы, он тайком уехал неизвестно куда со своим первенцем Мироном. Старая Марфа с малышней перебивалась кое-как на заработках батраков-кузнецов. Она, кстати, чуть ли не самой первой бросилась записываться в колхоз, в надежде на то, что общество не оставит в беде ее горластую ораву и, глядишь, возьмет на дармовой прокорм. Только не лыком были шиты вчерашние бедняки. Поняв, как обвел их вокруг пальца пронырливый Пронь, они указали Марфе на дверь. Еще и пригрозили: если, мол, через день-другой Пронь не принесет деньги, выторгованные за нечестно нажитое добро, ее самое спровадят туда, куда спроваживали всех кулаков. Марфа — в слезы. И бегом в кузницу. Упала перед батраками на колени, давай целовать им ноги да умолять заступиться за ее недорослых детей.
За свою короткую жизнь Потепушенко все научился терпеть — и людскую хулу, и незаслуженные обиды, и беспощадные побои, а вот чужих слез, тем паче женских, он переносить не мог. Поэтому сразу же после Марфиного посещения побежал к руководителям сельхозартели и начал как умел доказывать, что эта женщина ни в чем не повинна, что ее не следует изгонять из села, а лучше всего принять с детьми в коллектив. Ну, а в счет распроданного Пронем Дрочило имущества просил взять в колхоз кузницу на отшибе. Сельские руководители вздыхали да покачивали головами над такой сердобольностью одного из самых униженных батраков, но все же просьбу его уважили. Как-никак, а кузница для коллективного хозяйства была словно бы находка.
