Пробудившись на заре, Темий увидел дивное диво. Вода речная стала гладкой, словно искусно выделанный камень, и стояла на воде дева невиданной красоты. Были на ней переливающиеся шёлковые одежды, то синие, то зелёные, то рыжие, то серебристые.
Смеясь, поднимала она руки, и спускались к ней с небес белые акеримы, и дева ласкала их.
То была сама река Тала в человеческом облике.
Перехватило дыхание у Темия. Понял он, что влюбился бесповоротно, и на миг объял его страх, ибо нельзя смертному возомнить себя равным стихиям.
Но страх он отринул, потому что страсть была сильнее. Он смело поднялся и приблизился к самой воде.
— Я люблю тебя, дева Тала. Позволь коснуться тебя, и я умру счастливым.
Тала в лицо ему расхохоталась, стала волною речною, и обрушилась, и рассыпалась брызгами.
— Тогда я утону в твоих водах, — сказал Темий.
Плеснулась река. Сорвался с ивовой ветви акерим и пролетел мимо с насмешливым криком:
— Тони!
Зашёл Темий в реку. По колени, по пояс, по горло. Но не смог он себя заставить вдохнуть воды. Так и не получилось у него утопиться.
Бесславно вернулся он на берег и продолжил свой путь, удручённый, преследуемый смехом Талы. Вода стекала с его одежд, но потом солнце и ветер высушили их.
Не хотел Темий более возвращаться, потому что Тала отвергла его. Уехал он далеко, участвовал во многих битвах, претерпел много бед, но однажды узнал, что хитростью пробрались в его родной край несметные полчища вражеские, и распоряжаются они на его земле и убивают тех, кто осознаёт их злую суть и восстаёт против них. Только тогда повернул он назад. И когда возвратился, рассказали ему, что все ручьи и речки вокруг окрасились кровью, и сама Тала покраснела от крови. И ивы сохнут от такой воды, и скорбно кричат белые акеримы.
Возглавил он ополчение, напал на врагов и разбил их.
Посветлели речные воды. Однажды вышел Темий на берег и увидел вновь деву Талу. И произнесла она:
— Благодарю тебя, воин Темий.
Вспыхнула в нём прежняя страсть, ступил он на водную гладь, и прошёл по ней, как посуху, и слился устами с прекрасной девой.
Но сказала ему Тала:
— Не может человек быть с речной стихией. Найди самое бедное селение, разыщи там самую бедную девушку и приведи на берег.
Сделал он так.
Окунулась девушка в воды речные и вышла преображённой, земным воплощением Талы-девы. Женился он на ней, и получил прозвище Темий Гремиталад, что означало на древнем языке “благословлённый Талой”.
И пошёл от них род Гремиталадов, государей Трилады.
Сад. Шимия. Казнь грабителя
В общем, жизнь Касьяна стала налаживаться. Спать только мало удавалось из-за ночных бдений на крыше Браны.
Иллания, избавленная от обузы звездочётства, радостно предоставила ему свободу. Хотя о его еженощной работе расспрашивала подробно, уточняла, что сделано, потом восхищалась Касьяном и милостивым провидением, его приславшим, и возвращалась к своим летописям. Кстати, она нашла ключ от дворцового сада, и теперь к Бране можно было ходить напрямую.
Ириней научил Касьяна без удивления и преклонения относиться ко всем проявлениям внешнего блеска, и юноша воспринимал всё, что видел в Изберилле и в самом дворце, с интересом, но спокойно. Но сад — это было нечто иное. Сад его потряс. Было в нём нечто изощрённое, искажённое, тревожно покачивающее утлое судёнышко разума.
Сад располагался в границах неправильного изломанного многоугольника. Одним углом он касался башни Брана, другими — тронного зала и большой царской трапезной, почти дотягивался щупальцем до высокого берега Талы, растекался, как клякса. Где-то посередине — если у этой фигуры была середина — располагался круглый фонтан. С десяток струй били под углом вверх, сталкивались в одной точке и с шумом обрушивались. Плескалась вода, омывая бортики из чёрного мрамора.
Добраться до фонтана было не так просто. Множество дорожек, посыпанных фиолетовым песком, сходилось и расходилось, образуя путаную сеть, кое-где свивающуюся в петли, кое-где обрывающуюся тупиками. Вдоль дорожек возвышались живые изгороди из шипастых серебряных роз.
Касьян, когда их увидел, подумал, что они не настоящие. Дотронулся до лепестков — нет, живые. Но на вид — чистое серебро. Цветы как серебро, листья как серебро, стебли как серебро. Шипы — как мелкие серебряные гвозди.
Вблизи чувствовался аромат этих странных растений, приятный, но совсем не цветочный, ни на что в природе не похожий.
На поворотах встречались большие, в рост человека, песочные часы, заполненные тем же фиолетовым песком. Песчинки струились, неумолимо отсчитывая время бренного существования смотрящего.
Деревья в саду тоже были невиданные, с прихотливо изогнутыми, чуть не в узел завязывающимися ветвями, со странными листьями — внешняя сторона почти чёрная, гладкая, внутренняя — белая, бархатная.
Касьян с нескольких попыток выучил верный путь и напрямую добирался до Браны. Иногда проскакивал быстро, иногда, поддавшись смутному соблазну, садился на одну из чёрных гладких скамей перед какими-нибудь часами, облокачивался на спинку и бездумно смотрел на движение песка в стекле. Завораживало.