Несмотря на замешательство, вызванное отступлением, польская армия яростно противодействовала советскому натиску. В одной арьергардной акции, под Яновом, произошло серьезное кавалерийское столкновение. 13-й Виленский уланский полк, прикрывая отступление дивизий генерала Желиговского через Неман, получил приказ присоединиться к ним в ходе дальнейшего отхода. У них не было карт и приходилось опираться лишь на сообщения местных селян о местах расположения неприятеля. Как-то они приняли стадо испуганных волов за казачий отряд. 25 июля они натолкнулись на 15-ю дивизию Кавкора и атаковали. Это был один из редких случаев, когда в бою сошлись в чистом виде лишь пики и сабли. Поляки взяли верх. Их командир, Мстислав Буткевич, убил своего советского визави непосредственно в сабельном поединке. Они уничтожили эскадрон авангарда и задержали продвижение дивизии на два-три дня. Их удивило слабое сопротивление кавкоровцев, их отступление, и “нерыцарское” применение пулеметных тачанок. Появилась надежда, что не все еще потеряно.[157]
Четвертая и последняя оборонительная линия, по Нареву и Бугу, оказалась более трудным препятствием, чем предыдущие, прежде всего из-за состояния войск. Утомленные наступающие и утомленные обороняющиеся сражались вяло. За неделю после взятия Гродно Кавкор растерял свою энергию, прочесывая приграничные с Восточной Пруссией территории. 15-я и 3-я армии зачищали центральный участок у Белостока и Бельска. Пилсудский описывал состояние польских войск как “калейдоскоп неразберихи”. Разные части различных дивизий и армий встречались друг с другом, иногда объединяясь, иногда разделяясь, но всегда отступая. Он отмечал также, насколько низко пал моральный дух:
“это неустанное, наползающее движение многочисленного неприятельского войска, перемежающееся временами скачкообразными рывками, движение продолжающееся неделями, производило впечатление чего-то неотвратимого, надвигающегося как какая-то тяжелая, ужасная туча, для которой нет никаких преград… Под впечатлением от этой надвигающейся градовой тучи рушилось государство, падал моральный дух, слабели сердца солдат”.[158]
Когда 29 июля схватка возобновилась, никаких драматических маневров не произошло. Кавкор атаковал Ломжу на Нареве, но без свойственного ему напора. Ломжа держалась неделю. 16-я армия в Брест-Литовске показала лучший рывок. Штурмуя крепость волнами пехотных атак, они заняли город при содействии местных коммунистов, захвативших телефонную станцию. Но, перейдя Буг 1 августа, они натолкнулись на внезапную контратаку полесской группировки Сикорского под Бяла-Подляской и были вытолкнуты за реку. 3-я армия форсировала Буг на центральном участке, но вскоре была остановлена у Соколова. Красная армия взломала последнюю польскую оборонительную линию, но больше благодаря давлению своей массы на деморализованного противника, чем при помощи продуманного применения военного искусства.
Кавкор, оказавшись в Польше, обрел новое дыхание. В то время, как остальные советские армии медленно ползли вперед, Гай сделал еще один рывок на Запад. 4 августа он захватил форт у Остроленки, уничтожив полностью только что созданную кавалерийскую группу генерала Роя. Затем были взяты Пшасныш, Бежун, Серпц. В итоге на второй неделе августа красная конница встала на берегу Вислы. 10-я дивизия захватила местечко Бобровники, в 40 километрах от Торуни. 17 августа 15-я дивизия атаковала мост у Влоцлавека и перерезала жизненно важную железную дорогу между Варшавой и Данцигом. Польша подверглась настоящему и серьезному вторжению.
Неопределенность планов большевиков относительно Запада контрастировала с вполне конкретными намерениями польских коммунистов. Для большевиков пролетарская революция в Польше была хлопотным, но необходимым этапом на пути к их действительной цели - революции в Германии и далее; для польских же коммунистов это был вопрос “быть или не быть”, касающийся самого их существования. Польская Коммунистическая Рабочая Партия позиционировала себя в качестве младшего партнера, но не лакея Москвы. У нее были собственные яркие традиции. В ней преобладали левые коммунисты, которые мечтали о таких же экстремальных и идеалистических программах, эксперименты с которыми столь катастрофически закончились у их коллег из Литбела. Хотя в принципе они были против создания независимого польского государства, их обеспокоили проявления русского патриотизма в большевистской партии и, конечно же, им хотелось сохранить в своих руках контроль над польским коммунистическим движением. Однако их положение в Москве и слабая поддержка в самой Польше вынуждали подчинять свои желания намерениям своих большевистских покровителей. Во время советской оккупации Польши они с горечью смирились со своей участью, видя, как их собственная организация переходит под жесткий контроль Москвы, а их шансам на политический успех серьезно вредит неуклюжая политика Красной Армии. В 1920 году они получили свой первый тяжелый урок жизни между наковальней католической Польши и молотом советской России.
