Однажды она пришла на винокурню семьи Фу прикупить водочки и заявила, что парные надписи Фу Байчуаня, прославляющие вино, не очень складные. Цинь Восемь чарок тогда подначил ее: мол, раз все умеешь, может предложишь свою надпись? Кто бы мог подумать, что она не смутится, а улыбнется, чуть помолчит, затем откроет долговую книгу, лежащую на прилавке, и оставит в ней парную надпись: «После первой чарки забываешь заботы и молчишь о мирской суете; после трех чарок тело легчает, а Млечный Путь становится флейтой», отчего Цинь Восемь чарок застыл в изумлении. Когда в винокурню пришел Фу Байчуань, мастер Цинь открыл ему книгу и показал надпись, тот был поражен, словно узрел небесные письмена. Не умолкая, он хвалил чудесный дар женщины и переживал, что его собственный текст уступал творению Юй Цинсю. Вот только из-за приличий да по причине того, что собственная надпись уже перешла в застольную песенку, он не решился заменить старый текст новым. А вот та долговая книга тут же распрощалась с прилавком и стала сокровищем, хранимым Фу Байчуанем. Должникам же из этой книги несказанно повезло, все старые долги были списаны. Время от времени Фу Байчуань доставал долговую книгу, долистывал до страницы с надписью в честь вина и оценивал почерк Юй Цинсю. Хотя иероглифы были мелкие, размером с мушку, но в его глазах они словно лучились светом и выглядели огромными, как черпак.
В отличие от других женщин, любивших покурить трубку, Юй Цинсю говорила, что от курения желтеют зубы, это все равно что помазать зубы дерьмом, а какому мужику захочется устами прикасаться к такой грязной стене? Однако она любила выпить, каждые десять дней или полмесяца устраивала попойку, хорошенько набиралась и так отводила душу. Во хмелю ей нравилось бродить по улицам, распевать песенки, с радостным видом и возгласом «эй-эй» приветствовать всех встречавшихся на ее пути, независимо от того, была она с ними знакома или нет. Когда она видела конные повозки, деревья, вечернюю зарю или летящих птиц, то тоже приветствовала их «эй-эй».
Однажды Фу Байчуань встретил опьяневшую Юй Цинсю, когда та стояла перед лавкой Сюй Идэ и собиралась купить два красных праздничных фонаря, чтобы использовать их как клетки для кур. Курицы, выращенные в новогодних фонарях, по ее словам, могут взлететь на небеса. Это было воистину мило. Фу Байчуань завидовал Чжоу Яоцзу, думая про себя, как тому повезло взять в жены такую дельную, умную и при этом непосредственную женщину. Заметив, что в нынешнем году у Юй Цинсю снова округлился живот, Фу Байчуань чуть не возревновал. При встрече с Чжоу Яоцзу в его сердце загорался огонь, ему казалось, что тот попортил его собственную любимую женщину. А вот ее сына Сисуя Фу Байчуань, напротив, любил. Когда Фу Байчуань открывал чайный магазин, то специально позвал Сисуя запускать петарды. Для него здоровый как тигр Сисуй был вестником счастья с новогодних картинок и мог принести удачу.
Число умерших в Фуцзядяне росло день ото дня, и Фу Байчуань больше всего переживал за Юй Цинсю. Он ведь слышал, что Чжоу Яоцзу и Чжан Сяоцянь хоронили У Фэнь. Чжан Сяоцянь уже умер, Фу Байчуань боялся, что Чжоу Яоцзу, заразившись, погубит Юй Цинсю и Сисуя. Из-за этого он раз в несколько дней стал отправлять свою повариху за сладостями в кондитерскую к Юй Цинсю. Пока сладости, которые оставались в продаже, были свежими, Фу Байчуань понимал, что с Юй Цинсю все в порядке. Повариха изумлялась и бурчала, обращаясь к Су Сюлань: «И чего это хозяин пристрастился к сладостям?» Су Сюлань шлепала себя по ляжке и цокала: «Так в сладостях прячется весна, стоит хозяину их съесть, как весна вернется к нам». Повариха вздыхала и с жалостью смотрела на хозяйку.
Две мукомольные фабрики, открытые в Фуцзядяне русскими, остановились первыми. Следом за этим консульство Японии в Харбине предписало японским публичным домам в Фуцзядяне не принимать клиентов. Те лавки, где дела и без того шли неважно, тоже быстро закрылись. Те же заведения, где торговля велась бойко, все равно считали, что жизнь важнее серебра, и одно за другим закрывались. Знакомые при встрече на улице уже не проявляли прежней сердечности, держались друг от друга за несколько чжанов[40], кивали друг другу и на том, считай, и заканчивали приветствие. В прежние времена похороны в Фуцзядяне устраивали с таким же размахом, что и свадьбы, – гудели застолья, гремели барабаны, а сейчас, когда заразившийся помирал, то стояло безмолвие, провожавших гроб на кладбище были единицы, при этом все прикрывали носы, словно мертвец был куском гнилого мяса. Похоронную процессию сопровождали лишь вороны, парившие в воздухе. Они хрипло кричали, радовались беспредельно и ведать не ведали, что мир людей превратился в ад.