Цинь Восемь чарок славился как почтительный сын. Перебравшись в Фуцзядянь, он взял себе жену, но эта женщина оказалась недоброй. Когда мужа не было дома, она кормила его старую мать остатками вчерашней еды, воду для мытья ног тоже подавала недостаточно горячую. Стоило Циню Восемь чарок обнаружить это, как он разгневался и прогнал жену. До какой же степени был он почтителен к своей матушке? Например, если утром он сварил кашу, а матушка обмолвилась, что ей хочется лапши, то он тут же замешивал тесто и раскатывал лапшу. Или вот еще пример: если матушка ночью начинала кашлять во сне, то сын немедленно вскакивал, лез в погреб и приносил матери редьку, чтобы той легче отхаркивалось. Он не только самолично мыл матери ноги, но и еще и подстригал ей ногти. Все старики в Фуцзядяне завидовали его матушке и говорили, что один такой сын десятерых стоит.
Мать Циня хотя и наслаждалась счастьем, но было у нее две заботы, не отпускавшие ее сердце. Одна – это женитьба сына, а другая – вернутся ли в итоге ее старые кости в родные места. Как бы сладко ей ни жилось в Фуцзядяне, но она все же скучала по родным пейзажам. Она мечтала умереть на родине и быть похороненной рядом с отцом Циня Восемь чарок. В связи с этим стоило ей почувствовать недомогание, как она начинала бурчать сыну: давай, мол, вернемся в Шаньдун, не стоит помирать в Фуцзядяне. Она говорила, что если кости оставить в краю, где полгода кружит снег, то из них не прорастет трава, а она не сможет переродиться в ином мире. Послушать ее – так выходило, что кости у нее словно семена.
В отличие от матери Цинь Восемь чарок привязался к Фуцзядяню, полюбил здешнюю стужу и снега, ему казалось, что именно в этом краю водка и берет за душу; только у мужика, преодолевшего лед и снег, по-настоящему закаляется характер. И все же он пообещал матушке, что, когда ей исполнится сто лет, он, несмотря ни на какие повороты судьбы, обязательно вернет ее в родные места.
Фу Байчуаня больше всего подкупала в Цине его смелость. По его мнению, человек, нашедший на чужбине новую родину, велик – подпирает головой небо, а ногами землю.
Вселенная Фуцзядяня была основана предками Фу Байчуаня. Он унаследовал их традиции в делах коммерческих, не гнушался мелкой торговлей, старался развивать местное производство. Традиционную китайскую водку он ценил не меньше, чем жизнь. Для него водка была изобильным средоточием крови, с ее помощью можно было прочищать сосуды и каналы, добавлять живости женщинам и расправлять осанку мужикам.
После завершения строительства КВЖД китайскую водку тоже стали вытеснять с рынка. После появления первого в Харбине пивоваренного завода Врублевского к нему добавилась пивоварня «Восточная Бавария». На прилавки стало поступать не только искрящееся нежной пеной пиво; вслед за тем русские открыли водочные производства, в частности, заводы Ефимова, Никитиной, Лазариди. Общими усилиями они отбирали у китайской водки рынок сбыта. Однако в Фуцзядяне продажи у винокурни семьи Фу шли хорошо и не падали, дух пива и русской водки обретался лишь на Пристани и в Новом городе. Фуцзядяньцы говорили, что пиво – это конская моча, а русская водка – помои из канализации, вкус их был им противен. А вот гаоляновая водочка из винокурни семьи Фу была для них что благодатный дождь после долгой засухи, что сладкая роса, питающая сердце. Люди даже договаривались до того, что мастеру Циню подвластны божественные силы, с их помощью он привлекает воду из Небесной реки, потому-то его водка столь насыщенная и ароматная. При такой поддержке фуцзядяньцев ярко-желтое знамя на воротах винокурни семьи Фу никогда не опускалось. Золотую парную надпись на черном фоне, лично придуманную Фу Байчуанем и гласившую «Очаровали три горы, горы плачут по весне; напоили восьмерых бессмертных, бессмертные поддерживают облака», местные мужики переиначили в застольную песенку, получившую широкое распространение в тех краях: «Две чарки хорошо, а три чаруют горы; от четырех весело, а выпивший пятую главный; шесть чарок идут как одна, на седьмой развяжется язык; восемь бессмертных пьяны, девять драконов сидят на стене; десять мышей и один котелок риса!»
Фу Байчуань был свидетелем тому, как под давлением японского соевого соуса Като Нобуо съежился рынок у лавки «Сянъихао», принадлежавшей Гу Вэйцы; как традиционные самокрутки были вытеснены «беленькими» сигаретами, производимыми братьями Лопато – евреями с польским подданством; как небольшие мельницы одна за другой поглощались большими мукомольными заводами, открывавшимися русскими; как процветавшие в прежние времена сахарные и мыловаренные производства хирели с каждым днем. По его убеждению, любое из его предприятий могло быть признано разоренным, только винокурню нельзя закрывать ни в коем случае. Если когда-нибудь гаоляновую водочку из винокурни семьи Фу вытеснит русская водка или японское сакэ, то у фуцзядяньских мужиков случится малокровие и размягчатся кости.