В представлении Ван Чуньшэня, его сын и Цзинь Лань умерли несправедливо. Ведь у Цзибао была корь, почему врач принял корь за чуму? Не должно быть так, чтобы евнух что-то сказал, а врач бы за ним повторил. Опять же, Цзинь Лань, отправляясь в больницу, была здорова-здоровехонька, но не прошло недели, как и ее не стало: наверняка заразилась чумой уже там. Раз из попадающих в больницу мало кто выходит живым, то зачем тратить деньги на эти чумные заведения? Ван Чуньшэнь кипел от бешенства! Он набрал камней и до отказа набил ими оба кармана штанов; сначала он побил стекла в больнице и обозвал всех врачей тупыми свиньями, а затем прошел десять ли до окружной управы, где принялся колотить в плотно закрытые ярко-красные ворота и костерить сидящих внутри за то, что они заботятся только о своих удовольствиях и не думают о том, жив или мертв простой народ! В Фуцзядяне каждый день мрут люди, но почему не помер никто из управы? От злости Ван Чуньшэнь едва не сошел с ума. В прежние времена его дебош привлек бы много зевак. Но в эту студеную зиму все находились под угрозой смерти и никому не было дела до горя другого человека.
После смерти Цзинь Лань спина Ди Ишэна снова сгорбилась, словно дерево под давлением снега. Днем он сидел во дворе рядом с гробами и повторял: «Как же это, как же это, у нее ведь все лицо было в оспинах. Мне она была мила, но там – кто ее уважит? Как же это, как же это, Цзинь Лань, Цзинь Лань…» Он качал головой, повторял имя Цзинь Лань, в глазах его блестели слезы. Вечером он усаживался в доме перед очагом и бесконечно подбрасывал дрова; пламя разгоралось так, что огненные языки грозили опалить его брови, но он все равно продолжал трястись.
Ван Чуньшэнь ненавидел Ди Ишэна: не будь евнуха, его родной сын не умер бы в том дьявольском месте. А еще он ненавидел закупленные Ди Ишэном гробы, считая, что именно они привлекли несчастье в дом. Возница хотел больше никогда не видеть эту бабу, и когда одним вечером Ди Ишэн ушел куда-то, то первым делом извлек из дома сундучок с ценностями и спрятал его в сене в конюшне; затем вытащил из дома все-все полезные вещи – шкафы и сундуки, одеяла и матрасы, столы и лавки, кухонную утварь и посуду, одежду и обувь, иглы и нитки, – а также перенес в конюшню Цзиин. Напоследок он облил керосином дом и гробы и поджег их. Тем вечером стонал северный ветер, с неба летели большие хлопья снега, крытый соломой дом и гробы, наверное, догадывались, что в нынешнюю ночь им предстоит порадовать небеса огнями, и, словно соперничая за благосклонность неба, разгорались все ярче, превращаясь в красное-красное пламя, буйное и мощное.
Когда жена У Эра увидела, что на располагавшемся перед их домом постоялом дворе поднялся сильный пожар, то, опасаясь, как бы огонь не перекинулся на соседей и не спалил их самих, прибежала к Ван Чуньшэню и велела отправляться за пожарными. Этой пожарной команде не было еще и года. Когда туда набирали людей, У Фэнь уговаривала мужа сходить и попробовать, мол, ремесло пожарника более вольготное, чем возницы, но Ван Чуньшэню не нравилась работа, связанная с дымом и огнем.
Ван Чуньшэнь ответил жене У Эра:
– Не пойду я их звать. Пока приедут, тут все сгорит, нечего будет тушить.
Жена У Эра вздохнула:
– Без женщины дома все-таки нельзя, даже за огнем не доглядели.
Убедившись, что ветер не перенесет огонь на ее дом, она, позевывая, отправилась назад к себе.
Наблюдая, как постоялый двор «Три кана» превращается в пепелище, возница не плакал, ведь он знал, что это был неудачно расцветший цветок. Напротив, когда языки пламени вздымались в ночи и встречались в небесном пространстве со снежинками, его пробивали слезы – ведь языки пламени напоминали лепестки прекрасного цветка, а освещенные огнем золотистые снежинки походили на бабочек, привлеченных ароматом. Впервые в жизни он видел такую красоту, она полностью захватила его.
Огонь горел полночи и наконец потух. Ван Чуньшэнь вернулся в конюшню, с его души словно спал тяжеленный груз, и он крепко уснул. На следующее утро возница пробудился от плача – это вернулся Ди Ишэн. Ван Чуньшэню очень хотелось взглянуть, как поведет себя эта баба, лишившаяся пристанища, и он поспешил накинуть на себя одежду.
Снег прекратился, еще и солнце вышло. Солнечный свет окрасил заснеженную землю в мандариновый цвет. Рядом с Ди Ишэном неожиданно оказалась животина – желтая кошка Цзинь Лань! Запуская пожар, Ван Чуньшэнь про нее совсем позабыл. Похоже, кошка была не промах и спаслась сама. Евнух стоял спиной к Ван Чуньшэню, левой рукой он что-то сжимал, а в правой держал покривившуюся от огня кочергу и разыскивал в покрытых снегом руинах свои вещи. Его неприкасаемый сундук давно обратился в золу. По мнению Ван Чуньшэня, раньше вещи в сундуке были секретом немого, тайной, которую невозможно было прознать. Но теперь-то табу исчезло, немой мог бы и поделиться своими секретами, однако евнух ни слова не вымолвил.
Ван Чуньшэнь, стоя за спиной Ди Ишэна и слыша, как тот всхлипывает, весело спросил:
– Ну что, много у тебя еще осталось сокровищ?