В последний день разгрузки бобов Ди Фангуй сделала на пару блюд больше, чтобы отблагодарить рабочих за труды. После обеда Ма Дэцао с грузом на плечах топал впереди, а Хэ Сань на ватных ногах плелся за ним. Хэ Саня мотало из стороны в сторону, словно он кувыркался на облаках. Ма Дэцао совершил две ходки, а Хэ Сань только одну. При этом, сгрузив бобы, он присел на корточки и закашлялся, лицо его посинело.
Цзи Юнхэ упрекнул его:
– Коли не умеешь пить, так и не бахвалься.
Хэ Сань, тяжело дыша, попросил Ма Дэцао помочь ему с оставшимся грузом, так как его мутило, тело охватила слабость, следовало отлежаться дома.
Ма Дэцао высморкнулся и хлопнул по груди:
– Тут всего ничего, оставь мне, а сам возвращайся и отдохни, на днях пригласишь меня покушать мясного!
Когда зерно сгрузили в склад, Цзи Юнхэ от возбуждения не мог спать спокойно. Он лежал-лежал, потом поднимался, набрасывал куртку и уходил смотреть на горы бобов, уходившие под самые балки. Стоило ему их увидеть, как он чувствовал себя сидящим на горе серебра, от счастья у него начинала кружиться голова. Он переживал, не погрызут ли зерно мыши; стоило на складе послышаться малейшему шуму, как он немедленно бросался и мяукал, изображая кошку. Кроме переживаний о бобах, он также переживал и о животе жены и постоянно спрашивал, не почувствовала ли она там шевелений. Когда Ди Фангуй отрицательно мотала головой, ее муж грустнел, вперял взгляд в ее живот и просил:
– Ты должна ради меня хорошо постараться!
Возможно, из-за недостатка сна, но после завоза бобов глазные яблоки у Цзи Юнхэ стали красными, щеки – зеленовато-желтыми, у него не только появился кашель, но и поднялась температура. Свое нездоровье он списывал на воронов: мол, когда возили зерно, он их несколько дней подкармливал, и мало того что они стали прилетать чаще, так еще и в большем количестве. Хотя потом он обрубил им питание, однако вороны все равно прилетали. Цзи Юнхэ говорил, что это плохие птицы, от них исходит только зло.
Однажды ночью, пока Ди Фангуй и Хэ Вэй зачинали ребенка, Цзи Юнхэ насыпал плошку кукурузы, добавил туда яда и разбросал под вязами. На следующее утро, едва открыв двери, Ди Фангуй сразу увидела под вязами бесчисленное количество воронов. Ни один из них не мог двинуть крылом, все они, скрючив головы, лежали на боку, словно погрузившись в коллективный сон, и не шевелились. Ди Фангуй сразу поняла, в чем дело. Она зажала рот, громко вскрикнула и обернулась к мужу:
– Тебе за это будет возмездие!
Только затих голос Ди Фангуй, как у входа в зерновую лавку возник Ма Дэцао, одетый в черное, на голове – собачья шапка. На улице было так холодно, что его борода покрылась инеем, отчего он словно постарел на несколько десятков лет, и Ди Фангуй его даже сразу не признала.
При виде Ди Фангуй Ма Дэцао сложил руки в приветствие и обратился к ней дрожащим голосом:
– Сестрица, кто бы мог подумать! Хэ Сань вчера покинул этот мир, оставив дома малых и старых. Его жена вся изрыдалась. Прошу сестрицу замолвить слово перед господином Цзи, чтобы он быстрее рассчитался с нами за перевозку бобов. Сам-то я еще ничего, а вот домашние Хэ Саня ждут денег, чтобы купить рис для пропитания. Сестрица, даю вам немного времени, завтра в это же время я приду за деньгами!
Только тут Ди Фангуй поняла, что Цзи Юнхэ отдал грузчикам не всю зарплату. Она пошла в комнату выяснить, в чем дело.
Цзи Юнхэ, постукивая себя по груди и задыхаясь от кашля, пояснил:
– А что тут неясного – они съели у нас столько всего вкусного! Сама посуди, в каком ресторане не принято платить за еду? Я вычел с них деньги за вино и мясо! Мать его, с чего мне им это прощать?
На следующее утро, едва улетели вороны, как сразу явился Ма Дэцао. Однако рассчитывалась с ним уже Ди Фангуй, поскольку больной Цзи Юнхэ не мог подняться с постели.
Харбинские церкви в обычное время храмы как храмы, но с приходом Рождества и Нового года они превращаются в музыкальные инструменты. Из-за разных размеров их музыка отличается. И пусть поют они колокольным звоном, но звучание у них весьма разнообразно. Где-то звон плотный и холодный, словно снег, где-то звонкий и теплый, словно дождик. Слушая новогоднюю перекличку колоколов, У Ляньдэ ощущал себя вернувшимся в Европу, в дни своей учебы в Кембридже.
Под колокольный перезвон У Ляньдэ посетил русскую железнодорожную больницу в Новом городе. Это был большой госпиталь, оснащенный современным оборудованием, в последнее время он стал принимать чумных пациентов. Некоторые из них были китайцами, жившими на Пристани и в Новом городе, но были и русские. У Ляньдэ хотелось увидеть, как русские коллеги борются с чумой.
Начальником больницы был Хавкин, высоченный еврей, выпускник Киевского университета, ему не исполнилось еще и тридцати. Ощутив его крепкое рукопожатие, У Ляньдэ сделал вывод, что Хавкин человек упрямый и заносчивый.