И действительно, по временам она радостно улыбалась при мысли, что скоро увидит его, но иногда лицо ее темнело, и сердце болезненно сжималось.
В руках у нее была мандолина. Опустившись на скамейку, Каталина стала наигрывать какую-то старую испанскую песенку. Но ей трудно было сосредоточиться: мысли ее были где-то далеко.
Она положила мандолину и, встав со скамьи, начала молча ходить взад и вперед по крыше. Время от времени она останавливалась и, опустив глаза, погружалась в глубокое раздумье. Затем снова принималась шагать.
Один раз она остановилась на более долгий срок и стала внимательно вглядываться в растения и цветочные горшки, стоявшие по сторонам, словно искала там что-то. Ничего не найдя, она вернулась к скамье и снова взяла в руки мандолину, но, не успев даже коснуться струн, отложила ее и порывисто поднялась. Казалось, она приняла какое-то внезапное решение.
– Как это я раньше не подумала, что могла уронить ее в саду! – пробормотала она, быстро спускаясь по небольшой лесенке во двор.
Через минуту она уже шла по посыпанной песком дорожке, оглядываясь по сторонам и всматриваясь в каждый кустик.
Она обошла весь сад, постояла минуту в беседке около чайных деревьев, как будто там ей было приятнее, чем где бы то ни было, и снова вернулась на крышу с тем же тревожным выражением, свидетельствовавшим, что ее поиски не увенчались успехом.
Сев на скамью, она взяла мандолину и попыталась играть, но пальцы не слушались ее. Каталина встала и снова начала ходить по крыше.
«Как странно! – думала она. – Ее нет ни в моей комнате, ни в зале, ни в столовой, ни на крыше, ни в саду! Куда же она могла деваться? Только бы она не попалась отцу! Это слишком ясно, этого нельзя не понять, нет, нет, нет! Но если она попала в другие руки, в руки его врагов! Там говорится о нашей встрече сегодня ночью, хотя место не названо. Зато назначен час, следовательно, о месте нетрудно будет догадаться. О, если бы я могла предупредить его! Но я не знаю как, и он придет! Теперь уже нельзя этому помешать. Мне остается лишь надеяться, что она где-нибудь здесь, дома. Но где же? Куда она могла запропаститься?»
Волнение Каталины, все эти отрывистые фразы доказывали, что потеря сильно беспокоит ее. И неудивительно. Она потеряла записку Карлоса, переданную ей Хозефой, записку, в которой Карлос назначал ей свидание на сегодняшнюю ночь. Содержание письма не только компрометировало ее самое, но могло погубить и ее друга. Вот что омрачало лицо Каталины и заставляло ее блуждать по крыше и по саду в тревожных поисках.
«Надо спросить Виченцу, хотя мне очень не хочется делать это: я ей последнее время не доверяю. Она изменилась, не знаю почему. Она была раньше так откровенна и честна, теперь же я чувствую, что она неискренна, я ее дважды уличила во лжи. Не знаю, чем объяснить все это».
Она остановилась на минуту, глубоко задумавшись.
«Я все-таки должна спросить ее. Она могла найти записку и бросить ее в огонь, решив, что это ненужная бумажка. К счастью, она неграмотна, но ведь она знает людей, умеющих читать. Что, если она нашла записку и показала ее своему возлюбленному – солдату?»
Последнее предположение так испугало Каталину, что у нее дух захватило и сердце бешено заколотилось в груди.
«Это было бы ужасно! Это самое худшее, что только может случиться! Мне не нравится этот солдат: в нем есть что-то хитрое и низкое. Говорят, он скверный человек. Только бы она не попалась ему в руки! Не надо терять времени. Сейчас же позову Виченцу и спрошу ее».
Она подошла к парапету и крикнула:
– Виченца! Виченца!
– Здесь, сеньорита! – отозвался голос изнутри дома.
– Поди сюда!
– Иду, сеньорита!
– Скорее, скорее!
Девушка в пестрой короткой юбке и белой кофте без рукавов вышла из дома и направилась к лестнице, ведущей на крышу.
Виченца была метиска, наполовину испанка, наполовину индианка, – об этом свидетельствовала ее темная, коричневатая кожа. Ее нельзя было назвать некрасивой, но злобное и хитрое выражение ее лица исключало всякую мысль о честности или доброте. Ее манеры были смелы и вызывающи, точно у человека, в чем-то провинившегося и потому пытающегося нападать первым.
Эти манеры появились у нее лишь недавно, и Каталина заметила эту перемену в поведении своей служанки.
– Что вам угодно, сеньорита?
– Виченца, я потеряла небольшой клочок бумаги. Он был сложен не как письмо, а вот так…
И она протянула служанке кусок бумаги, сложенной так, как она объясняла.
– Не находила ли ты такой бумажки?
– Нет, сеньорита! – был быстрый и точно заранее приготовленный ответ.
– Может быть, ты вымела ее или бросила в огонь? На ней было несколько узоров, которые я собиралась вышить. Как ты думаешь, где она?
– Не знаю, сеньорита! Знаю только, что я ее не трогала. Я не выметала ее и не бросала в огонь. Я не поступила бы так ни с одной бумажкой: ведь я не умею читать и могла бы поэтому уничтожить что-нибудь ценное.
Метиска отвечала простодушно-наивным тоном, слегка сердитым, точно ей было неприятно, что ее подозревают в такой небрежности.
