– Чего вдруг? – будто не зная, о чём речь, спросил дед Прохор.
– Сам не знаю. Стыдно, что не общаюсь с ней и со всеми остальными… они же не виноваты, что я в такой нелепой ситуации оказался, – не веря своему откровению, еле слышно проговорил он.
– Это для тебя она нелепая, а для них, может быть, и совсем обычная. Все же рассказали то, что больше всего коробит, но только ты здесь, а они там. Ты просто научись смеяться над собой, – тихо сказал дед. – Вон корзину видишь с навозом? Отнеси Ладе, надо ей там было для чего-то.
– А что, Фёдор Степанович не может?
– Иди, иди!
Спорить с дедом Прохором не получалось. В этих вопросах он совсем не разбирался. И как деду Прохору удавалось так резко переворачивать темы с ног на голову?
Лобанский с недовольной физиономией взял корзину с навозом и пошёл через дорогу. Жутко стесняясь такой ироничной ситуации, старался не попасться никому на глаза, но обойти идущего прямо навстречу Баянова не смог.
– Ты чего так долго тащишься? – крикнул Баянов, выхватив у него тележку. – Там уже засыпать надо… а ты идёшь, еле ноги волоча.
Лобанский, ожидав совсем другого, растерялся и просто пошёл следом.
Райц, Антон и Баянов уже давно помогали удобрять землю, которую хотели засадить яблонями по предложению Норотова. А деревенские только рады разнообразию урожая.
– Чем помогать? – громко сказал Лобанский, пытаясь скрыть свою неуверенность, но у него это не очень получалось.
– Вилы бери и иди ко мне, – откуда-то крикнул Райц.
– А Милка где?
– Они с Ладой поехали за саженцами вместе с Норотовым, – бодро ответил Антон, помогая Баянову вываливать навоз в бак.
Как ни крути, а только Лобанский помнил о своём неловком моменте. Никто издеваться над ним и не думал, и обижать его никто не хотел. Тогда и смешно ему стало, что он, будучи уже взрослым мужчиной, так до сих пор боится быть засмеянным, как в детстве. Тогда он понял, что мало взрослеть физически, нужно ещё и взрослеть духом. Ведь все мы родом из детства, а детские страхи и обиды взрослому человеку пользу не приносят, только мешают свободно жить.
Ближе к вечеру Лада и Милослава привезли саженцы, на небе виднелась уже полная луна, но солнце только собиралось заходить за гору. Поскольку яблоню нужно садить на растущую Луну, с посадкой решили подождать.
Лада собрала учёных у себя в доме на ужин. Угощала диковинными для городских блюдами собственного производства.
– Ну всё, прощай, фигура, – с улыбкой вскрикнула Милослава и принялась раскладывать еду по тарелкам. У деревенских было принято и в обычные дни накрывать стол разнообразными кушаньями, как на праздник, если тому способствовала сама природа. Рассаживались все тоже не просто так, а по возрасту. Во главе сидел самый старший, по правую руку от него – мужчины или женщины преклонного возраста, а по левую – женщины и дети. Нельзя было садиться за стол в плохом настроении или с обидами на тех, кто за ним сидит. Нельзя было сесть за стол и отказаться от еды, это было неуважением к хозяйке дома. Если не хочешь есть – за стол не садишься, и никто ничего дурного не скажет.
Милослава была очень рада, что ей представилась возможность узнать, как жили люди двести лет назад, и самой стать участницей такого быта. Довелось ей и поучаствовать в одном обряде, который имел большое значение для деревенских, – в пострижинах2. Ладиному сыну, Вячке, на днях исполнилось семь лет, и вся деревня собралась, чтобы совершить первую стрижку. Обряд проводился в знак того, что мальчик уже стал старше и переходит из покровительства матери в покровительство отца. Совершает обряд старейшина. Дед Прохор, хоть и был юморным старичком, к обрядам относился строго и со всей серьёзностью. После обряда Вячко ушёл с младшим сыном Прохора к своему отцу в лес. Теперь все взрослые относились к нему как к равному, и жаловаться и плакать было ему не позволено, потому как не по-мужски это. Милославе почему-то было жалко Вячко, да и под громкий рёв Белкá было трудно оставаться невозмутимой. Для городского жителя семь лет – это совсем ребёнок, даже двенадцать лет. А здесь в двенадцать лет дети уже могли самостоятельно вести хозяйство, охотиться, и сидели они уже по правую руку от главы стола.
Закончив ужинать, Милослава помогла Ладе убрать со стола и помыть посуду, а Лобанский решил её подождать.
– Что, дядь Егор, пошли поговорим, раз хочешь, – сказала Милослава, взяв его под руку.
– А ты как узнала? – удивился он.
– У тебя всё на лице написано, – она улыбнулась. – Да и что бы тут стоял, просто так, что ли?
– Твоя правда. Ты прости меня за мою глупость, – еле слышно проговорил Лобанский.
– Прощаю, и ты меня прости, если обидела чем.
– Как там у отца-то твоего дела? Давно его не видел. Да и, я так понял, в городе он не живёт.
