– Нет, от меня вы ничего подобного не услышите, – тот попытался прекратить разговор, но по его глазам стало понятно, что сделать этого он уже не может. – Однажды я участвовал на совещании по вопросу рассмотрения кандидатов для поступления в аспирантуру, в том числе там было несколько моих студентов. И вот, рассказывая про одну из работ, я допустил нелепую оговорку. Я сказал вместо слова «эксперимент» слово «экскремент», которое, прошу заметить, очень схоже по произношению, – тоном лектора рассказал Лобанский, после чего устрашающе изменился в лице, выпучив глаза и стиснув зубы.
– Ну что, поздравляю мой друг, всё же вы человек, – улыбаясь, Фёдор Степанович похлопал его по плечу.
Все смеялись громко, что есть мочи, но говорить друг с другом уже боялись. Потому что поняли, что за чай был. Каждый старался жестами заставить других открыть рот, чтобы услышать новую порцию смешных историй. Но в итоге никто не поддался на провокации. Так с улыбками на лицах и красными щеками все разошлись по палаткам
– Вот и познакомились! – сказала тихо баба Нюра, выглядывая в окошко избы.
Наутро в лесу было слышно только пение птиц. Учёные один за другим выползали из палаток, разговаривать никто не хотел. Всё происходило в молчании, во избежание диалогов каждый старался внимательней смотреть на то, что другой делает. Без подколов и подвохов дело, конечно, не обошлось, вчерашние посиделки оставили задор в душе ещё надолго. Работа делалась не спеша и разделилась как-то сама собой. Баянов ушёл в лес за корой, Райц и Лобанский собирали палатки, Фёдор Степанович и Милослава делали заготовки для завтрака, Норотов и Антон складывали вещи.
– Что, молодёжь, замолкли? – звонко и весело сказала баба Клава, выходя из избушки с банкой, в которой была налита какая-то жидкость светло-коричневого цвета. – Вот, пить хотите?
Учёные, не сговариваясь, синхронно жестами показали, что не хотят. И старались отойти подальше от настойчивой бабы Клавы.
– Да не бойтесь вы, это ж просто гриб, – немного обиделась баба Клава. Но, увидев, в каком состоянии находились учёные, не стала докучать. – Не хотите, как хотите. Мне больше достанется.
Учёные, дружно выдохнув, продолжили собираться, а после завтрака ушли в направлении деревни, так и не проронив ни слова. Спустя несколько часов по пути их встретил проводник. Увидев, что те загадочно улыбаются и общаются жестами, не стал ничего расспрашивать. Все в деревне знали правдивый чай ведуньи. «Через пару суток пройдёт», – сообщил проводник. После услышанного Баянов и Лобанский ускорили шаг, остальные же не удержались и засмеялись во весь голос.
– Так вот у кого больше всего тайн! – сказала Милослава, после чего быстро прикрыла рот.
До деревни дошли быстро. Лобанский и Фёдор Степанович пошли в дом Прохора, Баянов завернул к недостроенному дому, Райц направился в кузницу, Норотов – к травнику, Милослава зашла к Ладе и детям. Антон, оставшись один посреди деревни, зашёл в пустующий дом Николы. По правилам деревни в него никому нельзя заселяться, пока не найдётся тело или не пройдёт три года. Но и желающих там жить всё равно не было.
День был короткий, учёные наловчились общаться с друг другом и с деревенскими без слов. Страх раскрытия казусных моментов своей жизни был настолько велик, что помог им быть внимательней и прислушиваться к другим.
– Дед Прохор, а можно у вас уточнить, у кого ещё можно узнать про здешние места? – с задумчивым видом открыл блокнот Лобанский.
– Что, накрылся ваш поход полой чуркой? – смеялся дед Прохор.
– С чего вы взяли?
– Да ты ходишь и делаешь вид, что остальных не знаешь. На тебя со стороны посмотришь – не понимаешь, то ли смеяться, то ли слёзы лить.
– Просто временные трудности, сейчас все перебесятся, и пойдём, – отводя взгляд, ответил Лобанский.
– Глупый ты, Егор. С чего ты взял, что они бесятся? – возмутился дед Прохор.
– А что, не так разве? – Лобанский хотел избежать неловкого разговора, пытаясь отойти в сторону.
– Сам ты, значит, тоже бесишься, сидишь здесь, из избы ни ногой? Ты хоть немного-то подумай, – пытаясь достучаться, дед Прохор похлопал его по голове.
– Вы меня с ними не равняйте! – разозлился Лобанский.
– А чем ты лучше-то? – прикрикнул дед Прохор.
– Я, по крайней мере, не смеюсь над чужими неудачами!
– Что?! Не всё же тебе над ними глумиться. В кои-то веки к тебе как к равному относятся. Больно умным себя считаешь. Ты дальше книг-то видишь вообще, что происходит? Жизнь-то идёт, ты хоть на неё смотришь, куда она идёт-то? Может, и не туда вовсе. Ты очнись, пока не поздно, разум выключи, к сердцу своему прислушайся, – отчитал его дед Прохор.
– Слушаю я его, – сквозь зубы проговорил Лобанский.
– И что?
– Стучит! – резко ответил Лобанский.
– Ещё слушай! – дед Прохор усадил его на стул, положил ему правую руку на сердце.
– Ну сту… – хотел снова резко ответить Лобанский, но не смог.
– Молчи. Слушай давай. Я пойду к Милославе схожу, – добавил Прохор, зная, что равнодушным Лобанский не останется.
– Как-то волной сейчас боль была, – тихо сказал тот.
