– И не нужно ничего в неё класть, это ж голова, ей думать нужно, – Никифор снова засмеялся.
Странность происходящего невозможно было скрыть. Учёные смотрели на Никифора, как на призрака. Баянов побежал за своей картой, на которой были отмечены места с карты прадеда Прохора.
– Вот, посмотрите, вам это не знакомо? – спросил он, передавая карту Никифору.
– О-оо, ничего себе, диво-то какое дивное… Это что такое вообще? картинки какие-то? – удивлялся Никифор, вертя карту в руках.
– Это карта здешних лесов. Вот здесь обозначено место, где можно остановиться, тут вот ручей и тропы, – спокойно объяснял Баянов.
– До чего удобно-то сделано… нужно тоже такое нарисовать. Ты, наверное, учёный!
– Есть такое! – немного возгордился Баянов.
– Он-то, конечно, учёный, больше вредный, чем учёный, – засмеялся Фёдор Степанович. – А вы с какой целью по здешним местам бродите? Что за деревня?
– Это ты хороший вопрос задал. В общем, та деревня, где я жил, сгинула, и все люди в соседнюю деревню пошли, а я не пошёл, там порядки мне не по нраву. Решил я свою деревню построить, вот и забрёл глубоко в лес, место всё ищу хорошее, так чтобы… прям аххх, душа легла к нему. А там, где будет место, будут и люди. Нынче время суровое, всякие реформы да распри стали нормой. У меня цель простая: хочу своим детям дать спокойную жизнь, подальше от всего этого.
– Что-то мне эта история напоминает. Такое ощущение, что у меня дежавю, – пробормотал Райц.
– И правда, – согласилась Милослава.
Никифор продолжал рассказывать о своих планах на будущее, каждое его слово было наполнено энтузиазмом и праведностью. Учёные, слушая его, всё больше путались.
– В общем, как только место найду, так милости прошу. Всегда буду рад гостям, – закончил Никифор. – Может, ты, Ефим, со мной? Чего тебе тут одному шататься?
– Эхх… я бы с радостью, да только моё место здесь. Тайга присматривает за мной, а я за ней, – Ефим тяжело вздохнул.
– А не грустно ли так в одиночестве жизнь проводить? – поинтересовалась Милослава.
– Одиночество – это цена той свободы, за которой я когда-то гнался, – грустно улыбнулся он.
– А по мне, так интересная у вас жизнь. Я бы так тоже хотел: никому ничего не должен, никому ничего не объясняешь, просто идёшь, куда ведут ноги, и перед глазами прекрасные картины природы, радуют глаз, – неожиданно для окружающих в несвойственной ему манере сказал Баянов.
– Ты, сынок, ещё молод, не совсем понимаешь, что говоришь, – грустно говорил Ефим. – Есть это чувство свободы… да-а… Пока ноги твои идут, пока глаза твои чётко видят, пока мысли твои затуманены иллюзиями. Но что такое свобода на самом деле, обычно все осознают, когда её безвозвратно упустят. Даже затворник в тюрьме может быть свободней, чем ты. Ведь свобода – это не одиночество или чувство полёта или безрассудной дикости. Свобода – она не там, где находится твоё тело, а там, куда стремятся твои мысли. А о какой же свободе может идти речь, если твои мысли стремятся в никуда?
– Я согласна с вами. Только, получается, у нас сейчас большинство людей стремятся в никуда. По крайней мере, я точно, – сказала Милослава.
– С чего ты так взяла, Милочка? – по-доброму улыбнувшись, спросил Ефим.
– Потому что я сюда пошла в первую очередь потому, что хотела убежать от всего, что со мной происходит в городе. И как таковой конечной жизненной цели пока для себя не нашла, – грустно ответила она.
– Я думаю, ты не одна такая, – подбодрил её Фёдор Степанович.
Милослава посмотрела на остальных и увидела на их лицах подтверждение своих слов. Каждый из них от чего-то убегал, от того, что не хотел решать, или от того, что, казалось, решить было уже невозможно. Отличалось только выражение лица Никифора: он определённо был счастливее остальных, потому что не убегал от жизненных неурядиц, которые часто люди ошибочно называют громким словом «проблема», а просто искал, где воплотить в жизнь свои планы, которые стали для него именно той конечной целью, которую все ищут.
Утро наступило, как обычно, неохотно, солнце всё не хотело вылезать из-за горизонта, а учёные и Ефим уже направились в путь. Поспевать за темпом проводника мог только Баянов, а остальные время от времени делали остановки.
– Странное чувство какое-то, – задумчиво произнёс Райц, присев на пеньке.
– Какое? – запыхавшись, Милослава устало скинула рюкзак с плеч.
– Как будто я сейчас с человеком не из нашего века общался.
– Ну-у… сейчас всякое в жизни бывает. Есть люди, приверженцы старых правил, – решила переубедить его Милослава. – Меня вот больше волнует, почему мне приходится таскать это оборудование, которое мы всё равно не используем.
– Давай мне ещё что-нибудь, я понесу, – Райц перекинул несколько вещей в свой рюкзак. – Я тоже так сначала думал, про Никифора. Просто у него вообще как будто за спиной нет никакой обиды на мир или страха перед ним… не знаю, как это ещё описать. Нет таких людей в нашем мире, даже у Прохора в деревне всегда ощущалось, что они остерегаются современной жизни.
