Последний номер содержал одно из неподражаемых писем Франклина редактору, подписанное псевдонимом Негодование. Он ругал еду и условия жизни. Автор письма, адресованного Полли и ее мужу, возмущался: «Эти нечестивцы продержатся у власти еще одну неделю, и тогда нация будет погублена — безвозвратно погублена, если королева не вернется или (что еще лучше) не выгонит их всех и не назначит меня и моих друзей наследовать им». Ему ответил Ненавидящий скандалы, написавший, что недовольному был предложен замечательный обед из говяжьих ребер, но он отверг его, сказав, что «говядина не дает ему возможности хорошо пропотеть, но зато, к его немалому неудовольствию, вызывает чесотку в спине, потому что он потерял палку с китайским наконечником из слоновой кости в виде руки, обычно называемую чесалкой для спины, которую ему подарила Ее Величество»[285].
На Крейвен-стрит Франклин мог позволить себе реализовать многие эксцентричные идеи, приходившие ему в голову. Одна из них предусматривала принятие воздушных ванн, для чего он открывал окно и в течение часа «сидел в своей комнате совершенно раздетый». Другая подобная вольность предполагала легкий флирт. Известный художник Чарльз Уилсон Пил рассказывал, как однажды зашел на Крейвен-стрит без предупреждения и увидел там «доктора, у которого на коленях сидела девушка». Возможно, этой девушкой была Полли, хотя набросок этой сцены, сделанный Пилом позднее, не позволяет утверждать этого с уверенностью[286].
В конце концов Полли и Уильям Хьюсон покинули Крейвен-стрит и забрали с собой скелеты, «заспиртованный утробный плод» и инструменты для медицинских исследований. Позднее Франклин и миссис Стивенсон переехали в другой дом на этой же улице. Их причудливые отношения отразились в капризном письме, которое он написал ей во время одной из ее регулярных поездок к друзьям за город. Напоминая ей слова Бедного Ричарда о том, что гости становятся в тягость через три дня, убеждал ее вернуться ближайшим дилижансом. Но чтобы она не подумала, что он слишком зависим от нее, выразил удовлетворение одиночеством. «Я нахожу удовольствие в возможности чуть больше быть хозяином самому себе, ездить куда угодно и делать все что угодно, когда и как мне это заблагорассудится, — заявлял он. — Однако это счастье, возможно, слишком велико, чтобы быть дарованным кому-то, кроме святых и праведных отшельников. Грешники, подобные мне — можно сказать, и подобные нам, — обречены жить вместе и дразнить друг друга»[287].
Во время знаменитого выступления за отмену закона о гербовом сборе Франклин допустил серьезную ошибку: сказал, что американцы признают за парламентом право вводить внешние налоги, такие как тарифы и экспортные пошлины, но не внутренние, взимаемые со сделок внутри страны. Он повторил этот аргумент в апреле 1767 года, подписав свои статьи в одной лондонской газете сначала как Друг обеих стран, а затем как Беневолюс{57}. Стремясь исправить ухудшившиеся отношения между странами, он раз за разом повторял, что американцы всегда охотно соглашались отдавать деньги на защиту империи. «Колонии подчиняются требованию платить все внешние налоги, установленные для них, в виде пошлин на товары, импортируемые в их страну, и никогда не оспаривали полномочия парламента по установлению таких пошлин», — писал он[288].
Новый министр финансов Чарльз Таунсхенд был среди тех, кто с пристрастием расспрашивал Франклина о признании только внешних, но не внутренних налогов. Таунсхенд считал, что такое различие является «абсурдом», но решил притвориться, будто бы удовлетворен объяснениями, чтобы доставить удовольствие представителям колоний — или спровоцировать их. В блестящей речи, благодаря которой получил прозвище Чарли-Шампанское (он произнес ее в состоянии легкого алкогольного опьянения), он изложил план установления импортных пошлин на стекло, бумагу, фарфор, краски и чай. Еще хуже то, что часть денег, собранных таким образом, должна была пойти на выплату жалованья королевским губернаторам, которые, таким образом, избавились бы от своей зависимости от колониальных легислатур.
И вновь, как и в случае с принятием закона о гербовом сборе, Франклин проявил мало озабоченности, когда пошлины Таунсхенда были одобрены парламентом в июне 1767 года, и не осознал, насколько отстал он радикального движения, набиравшего силу в колониях. Возмущение новыми пошлинами оказалось особенно сильно в портовом городе Бостоне, где «Сыны свободы», ведомые Сэмюэлом Адамсом, успешно подогревали соответствующие настроения танцами вокруг «дерева свободы». Адамс добился, чтобы Ассамблея Массачусетса составила циркулярное письмо к остальным колониям, содержавшее просьбу об отмене нового закона. Британский кабинет министров потребовал отозвать письмо и после того, как Ассамблея отказалась, направил в Бостон войска.
