Уполномоченные решили, что план нужно отослать для одобрения как в колониальные правительства, так и в парламент, и Франклин в кратчайший срок развернул общественную кампанию в пользу плана. Это включало энергичный обмен открытыми письмами с губернатором Массачусетса Уильямом Ширли, возражавшим против того, что король, а не колониальные правительства будут выбирать федеральный конгресс. Отвечая, Франклин озвучил принципиальную позицию, которая послужила основой грядущей борьбы: «Предполагается несомненное право англичан не облагаться налогом, но с их согласия, данного через своих представителей».
Все это не принесло никаких плодов. План Олбани был отвергнут всеми колониальными правительствами, поскольку посягал на их власть, а в Лондоне — отложен в долгий ящик, поскольку давал слишком много власти избирателям и поощрял опасное единение среди колоний. «Ассамблеи не приняли его, поскольку все подумали, будто в нем слишком много привилегий, — вспоминал Франклин, — а в Англии его посчитали чересчур демократическим».
Оглядываясь на эти события уже почти в конце жизненного пути, Франклин был убежден: если бы его план приняли в Олбани, это помогло бы избежать революции и водворить согласие в империи. «Колонии, объединенные таким образом, были бы достаточно сильны, чтобы защитить себя, — рассуждал он. — Тогда не возникло бы нужды вводить войска из Англии; безусловно, не предъявлялись бы требования по обложению Америки налогами и кровавой борьбы, последовавшей вслед за этим, можно было бы избежать».
Вероятно, на этот счет он заблуждался. Дальнейшие конфликты по поводу права Британии облагать налогами колонии и держать их в зависимости были почти неизбежны. Однако на протяжении двух последующих десятилетий Франклин боролся за поиск мирного решения, даже когда лишний раз убеждался в необходимости колониального объединения[184].
После конгресса в Олбани Франклин отправился в поездку по своим почтовым регионам, которая завершилась визитом в Бостон. Он не возвращался туда со времени смерти матери, которая случилась двумя годами ранее, и провел некоторое время со своей разваливавшейся семьей, договариваясь о рабочих местах и ученичестве. В гостях у брата Джона Франклин встретил обворожительную молодую женщину, которая стала первым примером из множества его амурных и романтических — но, вероятно, ничем не завершившихся — увлечений.
Кэтрин Рэй была полной жизни свежей двадцатитрехлетней женщиной. Она родилась на Блок-Айленде, ее сестра вышла замуж за пасынка Джона Франклина. Франклин, которому исполнилось сорок восемь, тотчас был очарован и очаровывал сам. Кэтрин была великолепным собеседником; Франклин, когда хотел польстить, также становился таковым. Помимо этого, прекрасно умел слушать. Оба увлеклись игрой, в которой он пытался угадать ее мысли; она называла его волшебником и наслаждалась его вниманием. Кэтрин готовила драже, а Франклин утверждал, будто это самые лучшие сладости, которые он когда-либо пробовал.
Когда спустя неделю ей пришло время уезжать из Бостона в Ньюпорт с визитом к еще одной сестре, он решил составить ей компанию. В пути плохо подкованные лошади с трудом продвигались по заледеневшим холмам; путешественников настигли холодные дожди, однажды они не в том месте свернули с дороги. Но годы спустя оба вспоминали, как весело им было беседовать часами, анализировать свои мысли и легко флиртовать. Двумя днями позже он проводил ее на судно, державшее путь на Блок-Айленд. «Я стоял на берегу, — писал он ей вскоре после этого, — и смотрел на вас до тех пор, пока силуэт уже нельзя было различить даже в подзорную трубу».
Франклин возвращался в Филадельфию медленно и с неохотой, на недели задерживаясь в пути. Когда наконец прибыл домой, от Кэтрин пришло письмо. На протяжении последующих нескольких месяцев он написал ей шесть раз, а за всю жизнь они обменялись более чем сорока письмами. Франклин не сохранил большинство писем, вероятно, из благоразумия, но дошедшая до нас переписка открывает историю удивительной дружбы и дает возможность понять отношения Франклина с женщинами.
Когда мы читаем их письма, раскрывая смысл между строк, возникает впечатление, будто Франклин сделал несколько игривых попыток сблизиться, которые Кейти мягко отклонила, и, казалось, он стал уважать ее за это еще больше. «Я пишу это письмо во время северо-восточной снежной бури, — рассказывал он в первом письме, которое послал после их встречи. — Густо падающий снег, такой же чистый, как ваше целомудрие, белый, словно ваше прекрасное сердце, — и, подобно ему, такой же холодный». В письме, написанном несколькими месяцами позже, он говорил о своей жизни, математике и значении «размножения» в браке, шаловливо прибавляя: «Я бы с радостью сам преподал вам этот урок, но вы решили, что у вас будет время заняться этим позже, и не стали учиться».
