Юсуф заинтересованно повертел оружие в руках, долго вчитывался в надпись, а затем тяжело откинулся на спинку лавки.
— О, Аллах…! — покачал головой суффий, разгладил бороду и почти шепотом сказал, — Это кинжал друзов, судя по надписи одного из мудрых, вот: «Клянусь Биамр-Аллахом, я то жало, которое упокоит недостойного навеки».
— Друзы? — удивился Андрей, — Что-то из Египта?
— Говорят разное, — проднял палец Юсуф, — У каждого правоверного волосы под чалмой встают дыбом при одном только упоминании о них. Эти порождения шакала и гиены поклоняются телячьей голове, лживы и похотливы. Вы уже мертвы, ибо, взяв кинжал, осквернили дух калифа Гакема.
— Бойся данайцев — дары приносящих, — процедил капитан, — И что мне теперь с этим делать?
— Да что же это, во имя бороды пророка! — схватился за голову Юсуф, увидев как луч света, отразившись от кофейника, заиграл на рукояти, словно отполировал ее и вычертил иной текст, на фарси.
Учитель достал бумагу, карандаш и быстро переписал тайные слова. Еще мгновение и персидские буквы исчезли, оставив после себя лишь тусклое серебро и арабскую чернь. Суффий пришел в состояние какой-то апатии и пригубил зелья, чтобы успокоиться, а пшеничную водку пророк пить не запрещал, по крайней мере, в Коране.
— Опять друзы? — поинтересовался Андрей и посмотрел на часы, — Мне пора.
— Подождите, мсье! — запротестовал Юсуф, — Хорасан очень стар и только Аллах помнит его череду времен. Кинжал не настолько древен, чтобы сверкать в руках гяуров-огнепоклонников, но… Это оружие против демонов ночи, посвященное Ормузду. Ваш друг вернулся.
Морозов помахал Александру рукой и подозвал хозяина заведения.
— Юсу…, мать! — выругался капитан, обнаруживший совершенно пустую лавку напротив.
Духанщик цокал языком, принял заказ и на жутком англо-французком койнэ, объяснил, что досточтимый эфенди изволили водку запивать кофе, а в заведении жарко.
— Я бегаю как гончий крокодил по Нилу, а он кофе трескает с водочкой! — наигранно рассердился Дроздов, — За нами никто и не следил вовсе. Бросился я за тем заморышем в халате, а он словно сквозь землю провалился! Жаль! Кулаки чесались как нос перед хорошей попойкой! Что случилось?
— Да так, померещилось! От жары, наверное.
Перекусив, друзья вышли на свежий воздух и несколько минут наслаждались прохладным ветерком с моря. Дыра этот Эрегли! Дыра, из которой торчала парочка минаретов, забутованных домишками из сырцового кирпича на рыбной тухлятине вместо цемента. И эта самая тухлятина ругалась с ослиным акцентом, призывая гнев Аллаха на чьи-то головы.
За Ахероном, ну и названьице прости Господи, тянулись торговые и армейские склады, казармы и портовые духаны для поддержания боевого духа братских франко-турецких войск. Морозов остановился возле серого здания, над которым развивался французский триколор, улыбнулся скучавшему часовому и придирчиво присмотрелся к цоколю, облицованному черным мрамором.
— Растащили древнюю Гераклею! — вздохнул Андрей, — Варвары, дикари и жуткое скопище пьяниц!
— И правильно, чего добру пропадать? — посочувствовал Дроздов и помахал рукой офицеру, — Пьер!
— Мсье Алекс? — удивился француз, — Из-за Вас утро было словно собачье дерьмо!
— Вы тоже хороши! Слушать надо, когда умные люди говорят о повышении крепости пития, а не давиться шампанским после коньяка! Проводите нас в порт! Люблю красивые места, смазливых девочек и крокодилов, — выдал Александр и похлопал Пьера по плечу, — Сегодняшний вечер начнем с шампанского!
— Нам по пути, — обреченно вздохнул Пьер от подобной перспективы, — Мсье Алекс, у Вас нет родственников в России?
— Не знаю, — растерянно ответил Дроздов, — В Америку приехал мой прадед и это все что знаю.
— Я восхищен! — развел руки француз, — Мой прадед, в отличие от Вашего, воевал в России в 1812 году и попал в плен к русским гусарам. Еле выжил! Семейное предание говорит, что прадеда заставили пить целую неделю с полковником.
— И как, понравилась пытка? — спросил Морозов, сдерживая смех.
— Отнюдь, мсье Фростер! Мой прадед до конца жизни не мог даже видеть шампанского, коньяка и водки. Разве что на Рождество и Пасху выпивал стаканчик слабого анжуйского, — рассмеялся Пьер.
КПП миновали без особых затруднений, разве что дежурный, отдал честь Пьеру, долго искал пропуска, да турецкий патруль придирчиво рассматривал паспорта. Покончив с формальностями, господа «американцы» бодро зашагали по дороге, пыльной лентой огибавшей гору, серую и такую же пыльную, с головным убором — фортом, над которым развевался флаг и изображением полумесяца. Дроздов оценивающе посмотрел на укрепления, что-то посчитал на пальцах и безнадежно махнул рукой.
— Хорошо закопались басурмане! — ухмыльнулся Александр, — Сам черт рога обломает! Пикантно, ядри его за ногу, черт с обломанными рогами.
— Военная гавань на прежнем месте, а дорога — бывшая главная улица, сиречь via prinsipalis, — бубнил Морозов, представив на мгновение ту роковую ночь 391 года от Рождества Христова.
— Ты что, заклинание бормочешь?
— Не мешай! — огрызнулся Морозов, — Что-то здесь не так!
