Берлин полностью

Я и не понимала, что знала это, пока не произнесла. А потом стала совершенно уверенной в этом. Блондинчик подал сигнал двум полицейским, они сбежали вниз по лестнице и стали колотить в дверь, грозно крича: «Polizei! Polizei!» Минуту спустя они вернулись.

– Там никого, но мужчина сверху сказал, что, возможно, слышал шум из вашей квартиры ранее днем.

– Это Гюнтер сказал? – спросила я. – Быть такого не может. Днем я была дома и ушла только в шесть.

Офицер Блондинчик пометил что-то у себя и спросил:

– Когда вы вернулись, дверь была открыта?

– Нет, я ее отпирала.

– Но окно открыто было?

– Да.

– Вы оставили его открытым?

– Наверное.

Он нахмурился и записал что-то еще.

– Но дотянуться к вам непросто. Вы уверены, что ни у кого больше нет ключа от вашей квартиры?

– Да, уверена. Но ведь не так сложно забраться к окну. Сосед снизу мог встать на карниз своего окна и подтянуться. Он высокий.

Полицейский спустился что-то посмотреть и вернулся, явно озадаченный.

– Вы правы, расстояние от его окна до вашего небольшое, особенно для высокого человека. Но зачем ему вламываться в вашу квартиру? Вы состоите или состояли в отношениях?

Какие эти полицейские романтики, из всего готовы сделать любовную историю.

– Нет! Мы с ним даже не общались!

– Тогда почему вы его подозреваете?

– Потому что он агрессивно на меня пялится. Просто интуиция.

– У него может быть мотив атаковать вас?

– Нет, никакого. Нет, я хорошая соседка. Я тихо себя веду.

Он был в замешательстве. Красивым и просто лучшим в замешательстве.

– Когда вы видели его последний раз?

– Когда возвращалась домой и он увидел меня. Он посмотрел на меня очень злобно.

– Когда это было?

– Около трех.

– Где же вы были ночью?

– Встречалась с другом.

– Вы принимали наркотики?

– Нет!

– Вы знаете имя вашего соседа?

– Нет, но оно, вероятно, есть в списке на домофоне.

– У него есть мотив атаковать вас? Вы являетесь участником политической или идеологической организации?

Я понятия не имела, о чем он. Думаю, он спросил, анархистка ли я или лесбиянка.

– Нет. Думаю, он меня просто недолюбливает. Думаю, он недолюбливает женщин в принципе.

– Так… – недоверчиво произнес офицер Блондинчик. – У вас есть доказательства?

– Нет. Но когда я вошла в квартиру и обнаружила все это, на лестнице был шум. Мне кажется, он наблюдал за мной, чтобы увидеть мою реакцию.

– Так… – сказал он. – Без доказательств мы мало что можем сделать.

Я осмотрела разруху в квартире. Да, от них помощи ждать нечего.

– Да, я понимаю. Что мне делать?

– Так… – сказал он, отвлекшись на телефон. – Думаю, здесь вам лучше не оставаться.

Они остались еще на десять минут, спрашивали копии моего договора субаренды, договор аренды Э.Г. с фрау Беккер, которого у меня не было, номер фрау Беккер, которого у меня также не было. Они куда тщательнее копались с бумажками, чем пытались раскрыть преступление. Я предложила им воду или кофе, но все отказались, чем напомнили ремонтников, которые правили мне окно. Офицер Блондинчик дал мне карточку с номером Кройцбергского полицейского отделения.

– В следующий раз звоните по этому номеру, – сказал он. – Лучше вам сегодня переночевать у друга. Всего доброго.

Они ушли, не попрощавшись. Я заперлась на двойной замок и села на кровать, рада, что наконец осталась одна, но не рада, что они ушли.

Было пять утра, я понятия не имела, чем заняться. Собиралась пойти побегать, но подумала, что у меня сердце остановится. От меня несло, но в душ не хотелось. Было слишком страшно. Я все думала о словах из книги «Сталкеры: руководство по выживанию»:

Ваша безопасность – это ваша ответственность. Вы не сможете всецело положиться на защиту полиции, родителей, соседей. Вам необходимо принять меры для обеспечения своей безопасности и самозащиты любым способом.

Но я понятия не имела, как себя защитить. Я посмотрела во двор. Сердце все еще билось с бешеной скоростью. Никого не было. Странно, что никто из соседей не вышел посмотреть, что происходит, и проверить, в порядке ли я. Наверное, это из-за типичной немецкой сдержанности, которую я очень ценю, когда ко мне никто не лезет в кофейнях и парках, но в то утро я ее возненавидела. Какие «скрытные» эти немцы, думала я. Так уважают личное пространство соседа, что, если однажды ночью мистера и миссис Коэн выкинут из квартиры гестапо или Дафну Фербер до полусмерти изобьет сосед снизу, они сделают вид, что ничего не слышали. Я не знала, как поступить. Думала написать ребятам с курсов или из кружка бегунов, но было слишком стыдно. Не из-за того, что случилось, – я знала, что это такая бандитская романтика, – а потому, что было очень, очень неловко звонить им в момент уязвимости. Я не могла признать, что за все время в Берлине я не нашла друзей получше, и они были единственными, к кому можно было обратиться в экстренном случае.