Наш вечер прошел довольно невзрачно и лежит в тени событий следующих тридцати шести часов, так что пробегусь по нему быстро: Ханс определенно продумал, куда нам пойти. Мы прошли по странной Осткройцкой бухте на полуостров реки Шпрее, который называется Кап Штралау. Полуостров был эдаким зеленым оазисом всего в паре минут от разрухи и ночных клубов в старых бетонных бункерах. Он принес с собой одеяло для пикника и вкуснейший «Клаб-Мейт» с дымным ароматом, чтобы я попробовала. («Это лучший вкус. Вот что пьют истинные берлинцы».) Он был из Мюнстера и перебрался в город покрупнее. («Потому что с родителями так тяжело, йа, понимаешь меня? Тебе тоже? Ты поэтому переехала?») «Нет, – честно ответила я, – наоборот, они слишком не парятся. И не ставят никаких границ. Понимаешь, о чем я?» Он не понимал. Он часто моргал, прямо как испуганный кролик, а еще у него были квадратные ногти. Он изучал что-то угнетающее, что-то типа «управления гостиничным бизнесом», но лишь потому, что это была воля родителей. О чем он мечтал, так это поступить в консерваторию, потому что был талантливым пианистом. Вообще-то даже хвастался, что у него «абсолютный слух», то есть он может распознать высоту и ноту любого звука. Этот его навык, который я тут же подвергла испытаниям, издавая всякого рода странные звуки и визги, стал своеобразным рефреном вечера. Мы поцеловались, и это было неплохо. Около двух ночи он проводил меня на станцию наземки. Я была в ступоре и болтала ерунду, лишь бы он не стал целовать меня перед толпой на платформе. Но он и не поцеловал. Только обнял меня и выдохнул
До меня довольно быстро дошло, что я села не в тот поезд. Проблема наземки. Как бы она мне ни нравилась, в ней сложно ориентироваться. Думаю, найти в ее системе логику подвластно лишь Алану Тьюрингу. У веток совершенно произвольные названия из наборов букв и цифр.
До тех пор я ездила только на паре веток и наивно полагала, что все ветки наземки закольцованы. Семь станций спустя я поняла, что не доеду до Кройцберга на голой надежде, так что вышла на следующей же станции. Я оказалась в Марцане, на «Дальнем Востоке» Берлина. Меня коробили недружелюбный вид бетонных кварталов, тусклое освещение и то, что следующий поезд до «Осткройц» был только через сорок две минуты. К тому моменту была уже половина третьего, я устала и очень хотела есть. Поэтому вышла со станции и храбро зашагала по улицам с одним лишь «Der kleine Hobbit» за пазухой в качестве орудия самозащиты, надеясь поймать какой-нибудь автобус до дома.
Теперь-то я понимаю, что вела себя как классическая жертва убийцы, что все детали добротной, сочной тру-крайм-истории собрались воедино. Голые ноги, светлые волосы, интернет-знакомства. Конечно, полиция обвинит Ханса, и на страницах прессы он будет выглядеть вполне правдоподобным подозреваемым: эти крупные ладони, моргающие глаза. Они будут допрашивать его, спрашивать: «И в какой тональности она кричала о помощи, ты, вестфальский ублюдок?!» А Ханс такой милый и замечательный, он сделал бы ложное признание, только чтобы дать моей семье успокоение.
И все же пусть мне было страшно, особенно когда сел телефон, это был такой вкусный, насыщенный страх, как когда устраиваешься с попкорном смотреть ужастик. Я не верила, что случится что-то ужасное. Может, это и наивно, но посмотрим правде в глаза: жизнь дала мне достаточно поводов быть наивной и глупой. С тех пор как себя помню, мир был ко мне терпим и доброжелателен. В детстве меня никто не бросал в слезах и не отказывал мне в том, что я хотела. Когда я была подростком, то напивалась, шла домой одна в темноте и возвращалась в теплую мирную квартиру цела и невредима. Если я забывала кредитку в баре, она лежала и ждала, когда я вернусь, за стойкой у бармена. Мне везло на мандарины с апельсинами – по какой-то счастливой случайности они попадались без косточек. Так что мой поступок – сесть в поезд наземки, не посмотрев, куда он идет, шататься по улицам в уверенности, что в половине третьего ночи я найду автобус до дома, – не был безрассудством. Он был основан на прожитом опыте и эмпирических данных. Хотя да, я совсем забыла, в последнее время в моей жизни была полоса неудач: меня бросил парень после трех лет отношений, не взяли учиться, меня начали сталкерить, я не смогла завести друзей и победить социальную и интеллектуальную изоляцию. Тем не менее, если собрать все события моих двадцати шести лет, картина была оптимистичной.
На счастье, появился автобус, и я смогла доехать до своего кинотеатра в Митте, пересела на метро и доехала по знакомому маршруту до «Германплац». Теперь была уже половина четвертого. Я купила пачку желтых и три пачки голубых M&M’s в торговом автомате на станции и съела все по пути домой, засыпая в рот, как тик-так.
