— Ну ты же умная — догадайся, уголок рта дяди ползёт вверх, а взгляд устремлён на трибуну, где рядом с ведущим на специальный столик для демонстрации лотов выставляют шкатулку моей семьи. Экран на стене за ведущим и трибуной через пару секунд выдает картинку 3D. Разные ракурсы и вид близь-даль. Открытую, закрытую… Перстень в ней, отдельно.
— Бюджет, конечно, ограничен, но если есть желание, можешь карточкой помахать, — отдалённо звучит голос Димы, но моё внимание полностью приковано к антикварному предмету — наследию моей семьи.
— Эта шкатулка, — начинает распинаться ведущий торгов, — работа мастера…
Стискиваю непроизвольно кулаки, проглатывая клокочущее негодование. Откуда людям столько известно? Семья никогда не афишировала историю! Понятно, что источники могут быть разными, но кто посмел?
И тут дело даже не в том, что кто-то вознамерится купить, а в том, что если богатый коллекционер задастся целью собрать всю коллекцию, тогда нашим с дедом планам не суждено сбыться. Один предмет — может стоить незначительно, а вот уже частично собранная коллекция… даже пусть не самого известного мастера… тут будет идти речь о сумме значительно выше.
— Перстень работы ювелирного дел мастера… — демонстрирует ювелирное изделие ведущий, выуживая из шкатулки, а у меня всё настойчивее в голове бьются слова Димы: «Помахать карточкой!». По телу разливается радость и надежда. Надежда заполучить долгожданную шкатулку, а потом порадовать дедулю! Боже! В предвкушении руки трясутся, сердечко в иступлённом ритме колотится. Если бы не толпа, я бы плюнула на стыд и смущение — бросилась Диме на шею и расцеловала. Пусть не умеючи, но зато от всей души.
— Мелкая, тебе лучше на меня так не смотреть.
— А? — будто ото сна пробуждаюсь.
— Сейчас лот упустишь, — не глядя на меня, взглядом по залу шарится.
Боже! Опять гормоны шалят.
Смущённо прикусываю губу.
Опять подловил на рассматривании его и пристыдил.
Уставляюсь на ведущего — обращаюсь вслух и внимание.
Бес
Зря я её взял! Она ломает мою неустойчивую к её близости психику.
Итак сижу, боясь пошевелиться и выдать, что возбужден донельзя. До ненормальности. Да я, бл*, думаю-то урывками с тех пор, как в салоне мелкую увидел. Даже дышу по команде, когда уже в глазах мутнеет от нездорового желания.
Эта «мисс наивность» не представляет, как хороша. Хлопает невинно ресницами, на мир зеленющими глазами таращась, а я с ума схожу. Взглядом выискиваю любого смертного, кто осмелится на мелкую посмотреть отважней, чем следует. Я ещё вменяем, понимаю, что не замечать такую, как она, невозможно. Она светится, точно истинный ангел. Нереально как-то. И каждый нормальный мужик реагирует на столь кристальную чистоту и красоту.
Только руки держать нужно при себе.
Это и ко мне относится. Лучше не трогать — ещё не хватает обкончаться при толпе.
Бл*! Что же творится со мной? Совсем оголодал по сексу. Зло скольжу по залу глазами, пока в мысли не вклинивается голос ведущего:
— Три миллиона, юная леди на пятом ряду.
Я бы гоготнул, да не поймут. Во раздухарилась-то! На счету сумма есть, но если правильно сужу по женской ручке той дамы, кто даёт отпор мелкой, нам с соперницей не тягаться. Лица не вижу, колонна, закрывает большую часть покупательницы, но я бы её узнал из миллиона. Кисть, запястье, длинные ухоженные пальцы — племянница пастора. Милена. Она уже приобрела для дяди несколько вещиц. И сейчас нацелена на эту грёбаную шкатулку.
— Три с половиной, — в поступающем экстазе вторит ведущий, — юная леди в пятом ряду.
— Заканчивай, — осаждаю мелкую.
— Три миллиона шестьсот, — зал прорезает смелый голос племянницы пастора. Изящная рука, хрупкая кисть, резкий взмах карточкой.
Мелкая меня явно не слышит, порывается опять вступить в перекрестную битву за цену. Взвинченная до неприличия, но я вовремя перехватываю маневр и насильно к себе прижимаю:
— Угомонись сказал, — почти беззвучно, щипнув за плечо.
— Ауч, — шикает Рина, но нехотя просыпается от дурмана, охватывающего любого маньяка-коллекционера, желающего заполучить «свою прелесть» в безраздельное эгоистическое пользование.
— Это окончательная цена? — вопрос ведущего обращён явно к Арине.
Мелкая нелепо трепыхается, всё ещё в паутине безрассудства, поэтому плюю на здравомыслие и целую её в висок. Самому — хреновей не придумаешь и тяжелее не бывало, но я обязан пробудить Рину окончательно. А моя вольность, по-любому, произведёт эффект.
— Нам её не перебить, — шепотом настаиваю. — Оставь мне с этим вопросом разобраться.
Арина смягчается, хотя была напряжена. Тяжко вздыхает, её чуть колотит:
— Три миллиона шестьсот — два, — протягивает ведущий так, словно даёт Арине время обдумать и приступить к дальнейшему торгу.
— Прости, — трясёт виновато головой мелкая. Переводит на меня огромные глаза, в беспробудной зелени которых сразу тону.
— Это ты прости, — роняю в свою очередь.
— Три миллиона шестьсот — три! Продано! — оглашает ведущий и молоточком ставит точку в этом торге. — Шкатулка и перстень проданы даме во втором ряду за три миллиона…
