Замираю, сердце ускоряет бой, несмотря на рассудок, требующий успокоиться. Раз-два-три-четыре-пять, вымеряю секунды вечности, даже дыхание затаиваю, чтобы не выдать своего волнения.
Когда голову начинает вести, вспоминаю о жизненно необходимом кислороде. Глотаю… Шаг, второй… Бесшумно ступаю ближе к двери и стою. Как магнитом приколоченная.
Хочу открыть. Аж в ладонях свербит, как хочу. Но вместо этого лбом в дверь упираюсь. Поверхность обжигает кожу… А я, закрыв глаза, опять топлюсь слезами.
В груди снова боль. В животе мороз расползается. Ноги немеют — медленно оседают на холодный пол. Так ещё лучше. Прохлада успокаивает. Усмиряет разгоряченную плоть. Вскоре до воспалённого разочарованием мозга добирается. Веки смежает, проваливаюсь в пустоту.
Урывками, кусочками, дотягиваю до утра — ещё ночью перебираюсь на постель. Даже не переодеваюсь — ложусь, в чём приехала. Вернее, уехала.
Наутро встаю с чувством гриппоза. Давненько такой помойки голове и в теле не было. Даже вчера после шампанского и сна в машине было куда лучше.
Некоторое время лежу, глядя в потолок и слушая тишину, а потом начинаю собираться. Сумки с добром оставляю возле постели. Выхожу из комнаты, намереваясь идти дальше, но так и застываю на краю залы. На журнальном столике возле собранного дивана стоят две шкатулки моей семьи. Одна с золотым теснением, другая переливается синевой.
Смаргиваю неверяще, удушливо хватаю ртом кислород, но звук на кухне меня отвлекает. Дима? Нет… он же… А звуки продолжают раздаваться с кухни.
Чёрт! Дима дома? Блин, когда бы он с утра был дома?
Ладно, я обязана быть собой. Спокойно, без паники… Иду в ванную, по дороге зацепив взглядом кухню и движение. Когда выхожу, тотчас реагирую на аромат еды. Дима готовит? Уже было ступаю по коридору дальше, как ровный голос дяди тормозит:
— Кушать будешь?
Желудок отзывается раздражённым спазмом, больше мутит, чем подсасывает.
— Нет, спасибо, — уже было шагаю, но голос дяди звучит грубее обычного.
— Ты не ела вчера, и сегодня, — Дима застывает в дверном проёме кухни. Руки о полотенце вытирает.
— Спасибо, я не голодна… — затыкаюсь, потому что взгляд дяди меня пугает.
— Сейчас. Ты. Сядешь. И проглотишь грёбаную яичницу и пару бутербродов. Если будешь противиться, насильно втолкаю или начну внутривенно колоть. Усекла?
Опустошенно шагаю на кухню. Сажусь за стол.
Надо же, Дима впервые за месяц нашей жизни, хозяйничает на кухне.
Запихиваюсь яичницей через потуги вырвать. Не жуя, глотаю небольшими кусочками. И вздрагиваю, когда моя порция улетает в мойку. Грохот стекла о кафель стены, россыпь скола по раковине и полу. Испуганно перевожу взгляд на Диму — он с той же безмятежностью пьёт кофе. Невкусный. Не жуткий, но невкусный. Его пью, стараясь контролировать рвотные позывы. Кое-как бутерброд осиливаю.
Сижу, пока мне не позволяют встать из-за стола.
— В зале, — звучит спокойно голос Димы, — на журнальном столике для тебя кое-что стоит. Хотел на день рождения подарить… — многозначительно умолкает.
— Спасибо, не стоило… — тотчас от испуга зажмуриваюсь.
Кулак Димы обрушивается на стол. Да так, что посуда подпрыгивает. Умолкаю в страхе попасть под раздачу.
— Рин, заканчивай смерть изображать. Мы…
— Простите, дядя Дима, — торопливо заверяю. — Я постараюсь…
— Дима, — с прищуром настаивает дядя.
— Ага, — киваю с деланной простотой, — как скажете.
— И «ты», — злобно блестят тёмные глаза.
— Угу, — вновь киваю, и до онемения языка понимаю, что тыкать ему больше не буду. Дядя! Отныне он будет навсегда для меня дядей! — Я могу идти?
Дима мажет задумчивым взглядом.
— Да, это не концлагерь.
Это Ад. И Ад не моё любимое место времяпрепровождения.
— Это… — Аж вздрагиваю: догоняет на пороге кухни после того, как прибираю битую и грязную посуду. — Я сейчас по делам, а тебе можно на учёбу. Потом у деда встретимся в больнице. После обеда. Теперь тебе уже можно не скрываться. Затем обговорим наши дальнейшие планы.
— Да, конечно, — согласна на всё, лишь бы убраться отсюда быстрее. Иду к себе, но вспоминаю о подарке.
Как часто люди не желают получить подарок?
Видимо, я первая… Сердце неистово колотится в груди, несмотря на ноги, шаг за шагом приближающие к заветной цели.
Подарок уже видела…
Готова к новой порции горечи, но когда останавливаюсь на пороге, досада и боль вновь накатывают. Ничего не вижу вокруг, кроме этих двух предметов на небольшом журнальном столике. Весь мир искажается и фокусируется на небольшом клочке пространства.
Рада ли я? Счастлива…
Тогда почему так больно? Почему боль затапливает с такой силой, а слёзы обиды режут глаза?
— С днём рождения, — шелестит контрольный выстрел над макушкой. Видимо так звучит удар в спину. И сердце… то сжимается, то разрывается… то кровью обливается. Ревность затмевает мой рассудок. Обида и злая боль.
— Не нравится? — недоумённое Димы. — Мне казалось, что ты хочешь именно это.
— Что вы, — дрожат губы. — Это… Самый… Дорогой… Подарок на свете… никогда ещё… Мне не делали… так больно…
— Рина… — жар за спиной сгущается, кожей чувствую робкое касание на плечах.
