— Спасибо, — отступаю к своей двери, так и не рассмотрев вблизи шкатулки. Не могу. Пока. Это слишком! Женской интуицией понимаю, какой ценой достался подарок ДЛЯ МЕНЯ. — Жаль, принять не могу. — Слёзы всё же жгут глаза, как бы ни старалась их удержать. — Ваша жертвенность для меня — непосильная цена, — порываюсь уйти, но в следующий миг морщусь от порции боли в спине и затылке — меня с лёгкого рывка впечатывают в стену. Никогда столько ласки не получала. Тем более от человека, кто стал для меня всем.
— Мелкая, я не врубаюсь, что за хрень ты несёшь? — шипит в лицо, а в глазах бесы танцуют. Подпирает своим телом.
— Отпустите, — тщетная попытка трепыхнуться, — вы делаете мне больно, — как можно спокойней.
— Вы? — зло прищуривается Дима, чётко осознавая, что этот бой точно не за ним. — Хоть понимаешь, на что я пошёл ради этого?
Запоздало вспоминаю, что именно я просила его выкрасть шкатулку. Выкрасть! А не трахать Милену!!!
Выкрасть, ничего более…
— Ты возьмёшь их, иначе они окажутся в урне, как твоя тарелка до этого! — тоном, не требующим возражений.
Киваю.
Дима меня отпускает. Настороженно и пристально всматриваясь в лицо, будто раздумывая, не стоит ли меня ещё разок приложить об стену для убедительности.
Как бы я ни была обижена, не могу позволить невежеству выбросить столь важную вещь МОЕЙ СЕМЬИ! Это слишком большая ценность, ради которой мы с дедом были готовы землю перевернуть!
— Да, конечно, я вас поняла, — торопливо скрываюсь в своей комнате.
Бес
Всё утро дергаюсь, да и ночью почти не сплю. Дрожащей тварью под дверью мелкой сижу и жду. Чего? Х* знает. Что Рина позовет? Что кошмар очередной приснится, и тогда на полном праве смогу войти, не вызывая подозрений?
Даже не так!
Жар не отпускает. Словно магнитом перепечатывает к месту и не позволяет сдвинуться. И дыхание ощущал через дверь, расстояние. Чувствовал щекотливое, обжигающее дыхание. Будто мелкая по другую сторону — недалеко, а впритык прижимается к двери и ждёт… меня.
От этого рассудок ведёт капитально.
Уже без стеснения и страха, что застанет за бесстыдством, сжимаю член, потому что от боли и желания глохну и слепну. Я безнадежно погряз в собственном пороке. Беспробудно грешен в глазах мира и буду проклят каждым и по праву! Потому что подыхаю без мелкой…
Лишь под утро от двери веет холодом. Пугающим и подавляющим. Точно оборвалась нить и отныне проложена тропа к отчуждению.
Выдыхаю с надломом. Плетусь в душ, где под ленивыми струями, стегающими тело, занимаюсь самолечением порочной плоти.
Ничего! Мне в жизни боли предостаточно перепало. И этот Ад переживу. Остаётся чуть-чуть, и заживу. Как раньше… Только буду рабочими делами заниматься.
Вручив посылку Пастору, жду разборок и претензий, но их на удивление нет.
— Как идёт работа по освобождению помещения от барахла Коганов? — лениво уточняет босс, распаковывая привезённую антикварную хрень.
— Никак, — лгать не собираюсь, тем более Нестор Львович в курсе дел. Интересуется для того, чтобы я не забывал и помнил… он отслеживает ход. — Сегодня займусь этим вопросом…
— Это хорошо, — кивает уже своим мыслям босс, с любовью разглядывая кинжал.
После ругани с Ариной не отпускает скверное ощущение безвозмездной потери. Держит весь день. Пока не прокатываюсь до школы. Сижу, раздумываю, как бы мне узнать, пришла ли девчонка на учёбу, замечаю её в окне третьего этажа. Не одна, в компании Матвея, Давида и нескольких незнакомых ребят и девчат.
Чуть отпускает волнение — наверное, накручиваю… Арина со мной не говорит, но одно её присутствие уже делает меня счастливым.
Дед понимает, что что-то не так. Посматривает то на меня, то на внучку.
— Милая, я рад твоему приходу, но не могла бы ты…
Арина замирает, с обидой на старика глядя:
— За кофейком и булочкой сбегать? — добавляет колюче за дедушку. Исмаил Иосифович мрачнеет.
— Прости, родная, у меня важное дело к Дмитрию.
— Так и скажи, — даже не одарив меня взглядом, ворчит Арина, покидая край койки, куда села пообниматься с дедом. — Не думала, что за то время, что ты лежишь в больнице, я утратила твоё доверие. Понимаю, я до конца жизни буду твоей внучкой… Кому-то — мелкой, но вы забываете! Я взрослая, и отнюдь не тупая.
— Милая, — морщится Коган. — Никогда…
— Лишнее, — без улыбки торопливо чмокает деда в щёку и не позволяет себя коснуться, хотя старик хотел её обнять. — Я тебя люблю. До завтра. Поправляйся быстрее, — и на выход идёт.
— Мелкая, подожди меня в коридоре, — сам торопею от своей просьбы.
— Простите, — даже не оглядывается. Без вины — холодно и отстраненно. — Но у меня художка…
— Я довезу.
Вот теперь получаю безликий взгляд, через плечо:
— Не стоит. Я прогуляюсь. Давненько не могла себе позволить такой роскоши. Всего хорошего! — и хлоп дверью, отсекая любую возможность договориться.
— Что между вами случилось? — именно этого вопроса и жду. Старик не мог отупеть за время пребывания в больнице, как бы сильны ни были препараты и как бы ни болело сердце.
— Некоторые разногласия, — размазываю ответ, не придумав ничего более дельного.
— Вы?.. — запинается дед. Бледнеет, краснеет.
