Пока бреду по этажам, еду в лифте, по коридорам до кардиологического отделения, до палаты, в голове мысли штурмуют одна другую. И главная, как теперь говорить с любимым дедулей?
— Привет, — скребусь в дверь и несмело заглядываю. Последнее время меня смущают вечные недомогания деда. Капельницы, частое посещение лечащего врача… Нет, я рада, что за дедушкой присматривают. Рада, что персонал внимателен. Но дед до сих пор на лечении!!!
Платная палата…
Я ужаснулась, когда узнала, что мы НЕ КАК другие. Я, человек рационально мыслящий, понимаю, что ничего не бывает просто так… Озадачилась суммой, которая выплывает. Но меня заверили, что дед попал в какую-то квотную программу государства, поэтому для него лечение ничего не будет стоить. Я подивилась, но раз так… Жаль, что курс пока не помогает. Уже больше месяца… а к завершению не приближаемся.
Дедушка всегда был проницательным и мудрым.
Не давит, не нажимает, но всё видит и ждёт. Он терпелив.
Нет, я не могу всего рассказать и даже не из-за постыдного собственного поведения, а потому, что боюсь расстроить любимого человека. Я точно знаю, как бы ни опозорилась, дедушка меня не осудит! Но и причинять боль ему не желаю.
Тем более, эпизод был несущественным, не судьбоносным. А мои детские фантазии в отношения Димы пусть останутся по умолчанию ко всей истории в целом. Я знаю, что переболею… со временем. Не до конца, но боль притупится. Мне полегчает… Только жаль моё сердце слишком моногамно для других подобных страстей, а эту придётся похоронить.
Буду надеяться, что Дима никогда не появится в моей жизни. А если и случится встреча — не предаст ей значения. Не обижусь, если пройдёт мимо. Не умру, если не заговорит…
Хотела бы я излечиться окончательно. Но… увы, Дима незаметно пробрался так глубоко в меня, что вытравить его присутствие будет невозможно. Любой аспект жизни напоминает о нашем знакомстве. Любой вечер — о разговорах. Наколки — о его тату, нанося которые я могла наслаждаться близостью. Кофе… Теперь даже кофе отдаёт ароматом Димы — терпкий, горький и обязательно насыщенный: горячий, обжигающий и такой опасный в больших дозах. Кровь… — о том, как зашивала рану.
Боже! Он даже… на это пошёл, чтобы притупить мою бдительность! Каков актёр!!!
Машины, выставки, и даже чертова семейная коллекция!!!
Впечатление, что Дима планомерно жаждал укрепиться в нашей с дедом жизни. В моём сознании. В сердце!
Нарочно впитался в каждую частичку, и теперь любая нить проходит через воспоминания о нём. Хорошее или плохое… Но самое тошное, что разум настойчиво убеждает: «Он зло! Творит непростительные вещи!!!» А сердце замирает в предательском ударе: «Он боль — но любовь! Если попросит прощения — прощу!» Это будет неправильно… И в споре разума с сердцем тело ставит контрольную точку — от одной мысли о Диме томительное тепло пронизывает девичью плоть: «Он ТОТ САМЫЙ! Если захочет — я буду его».
И как бы здравы ни были слова первого, они слабее всего остального.
Когда дедуля меня держит в объятиях, прощаясь, даю себе секунду всхлипнуть.
— Ну-ну, моя родная, — шепчет любовно родственник. — Какие твои годы, — всепонимающе поглаживает по спине, — будет ещё не один Дима.
— Бес, — перестаю пускать нюни. — Дим может и будет много, а Бесов больше не надо.
— Он рассказал, — всё же озвучивает недосказанное дед.
Киваю, выбираясь из тёплых рук дедушки. Мнусь перед койкой.
— И насчёт лавки и насчёт квартиры. Но знаешь, — смахиваю последнюю слезинку, чтобы родственник не огорчался сильно и поверил в мою собранность и взросление. — Новая — такая же. Мы всё-всё оборудуем, как в нашей. Постараюсь к твоему выходу сделать как можно больше, — придаю голосу уверенности, силы, воодушевления.
— Вот и умница, — с улыбкой подбадривает деда. — Нечего хандрить! И бездельников дергай, — явный намёк на братьев — Матвея и Дэвида.
— Хорошо, — остаточно шмыгаю носом, — но боюсь, проку от них не будет, — морщусь, вспоминая, как они последние несколько дней не дают мне скучать. От их вечных ссор и шуточных драк голова болит, да перед глазами мельтешение.
— Ахах, — глухо смеётся дедушка. — Зато не скучно. И не одинока. А то не стоит одной… — запинается дедуля, сильно побледнев. Хватается за сердце, второй — судорожно комкает одеяло. Тотчас истошно вопит аппарат с датчиками. Сигнал по монитору скачет. В палату вбегает сменщица Галины. Виктория Сергеевна.
Меня опять выставляют. С полчаса жду медсестру или врача, которые копошатся в палате, но от меня, как от мухи отмахиваются: «Иди лучше домой. Сейчас не до тебя!»
Бес
Сижу на полу пустой квартиры, пропитанной до каждой цементной крошки, кафельной плитки, линолеума и ламината — Ариной. Каждая комната, кухня, душевая… всё отравлено ей. Мелкая незаметно въелась в воздух, стены мебель. Я не могу отказаться от этого наркотика и сижу на ощущениях, заливаясь грёбаной безвкусной текилой, заедая лаймом и загрызая солью.
